FATALITY. Наследники - Владимир Ахматов

обещал простуду. К сожалению, эллины имея лекарства от всех болезней, простуду победить не сумели. Кажется, это предсказал ещё Кир Булычёв, как в воду глядел. Сергею страшно хотелось курить, чтобы согреться, или чтобы наказать себя за принятое решение. Прибежал розовощёкий Глеб, подмигнул, отпустил несмешную шуточку, сам посмеялся — Сергей не слушал и старался даже не смотреть в его сторону.

— Серега, кончай молчать, — Глеб первым нарушил пятиминутку тишины в машине, колись, куда едем?

— На набережную обводного канала.

— Опять враги?

— Враг.

— Здорово, что мы решили поехать без девчонок, — Глеб так намекнул на Марину и Элайджу. — Они только мешаются под ногами. Сегодня повоюем как в старые добрые времена! Помнишь, как мы лет пять назад провожали подруг — у тебя ещё была такая страшная рыжая, и на нас гопники напали — здорово мы их в тот раз отмудохали!

— Угу, но Светка смотрелась гораздо симпатичнее твоей… — Сергей осёкся. Перед тем, что он собирался сделать, дружеские воспоминания ни к чему.

— Ха, а помнишь, как ты сломал ногу на горе на Алтае, и я тебя пер три километра до палатки?

— Завязывай. Сейчас не до этого. — Закончил разговор Сергей, прибавив громкость магнитоле.

Набережную обводного канала, в районе так называемых Американских мостов, в последний раз ремонтировали лет десять назад — как раз во время последнего экономического кризиса. Возможно, из-за финансовых проблем, но скорее по причине обычного российского распила — отремонтировали из рук вон плохо. Уже через два года асфальт развалился, река подмыла бетонные ограждения, которые начали осыпаться, а весной одна из секций моста даже обвисла. Место признали аварийным, согнали технику, поставили вагончики для рабочих, перекопали мостовую и так ничего не закончив, бросили. Короче говоря, постапокалипсис в реалиях России — отличное место для его цели. В том году здесь нашли несколько трупов, так что в район обводного канала теперь не рисковали соваться даже отчаянные собачники.

— Приехали, — заглушил мотор Сергей, проигнорировав вопросительный взгляд Глеба.

Спустились на бывшую мостовую, осторожно пересекли её, приближаясь к пролёту моста.

— Дружище, я не понимаю, — начал Глеб.

— Терпение. Сейчас поймёшь.

Прошли ещё несколько метров, Сергей оглянулся, убедившись, что здесь их уж точно никто не увидит. Преобразился. Глеб следом, потом дотронулся до кулона-детектора.

— Восьмой, где же враги? Моя безделушка не колет, сломалась что ли?

— А у меня колет… Вот здесь… — Восьмой дотронулся до груди в области сердца, тяжело вздохнул и с размаха ударил друга в лицо.

— Ты что? — отшатнулся тот, — Мерк… Серёга, ты чего творишь?

— Ты предал нас. Шестой.

— Я?! Да как тебе такое в голову пришло?!

Восьмой нагнал пятившегося друга и ещё раз ударил правой, подскочил на метр, помогая крыльями, ударил левой, снова правой.

— Ты предал нас! Ты!

— Что на тебя нашло? С чего ты взял?! — в глазах Шестого читалось непонимание, — ещё удар в корпус. — Мерк, да объясни ты наконец! Чего взбеленился? — Шестой отступал, ставил блоки, — это тебе Маринка наболтала? Так у нас просто размолвка — ты же знаешь девчонок: вечно напридумывают себе!

Как же хотелось ему верить, да поздно. Снова удар, теперь в живот и сильнее.

Кучерявый согнулся, захрипел, лишившись воздуха, испугался взаправду.

— Друг, ты чего? Это же я! Я никогда… Тебя… Предать? — срывающийся свистящий хрип. — Ты ведь помнишь всё? Я бы не смог.

Кулаки и так вздрагивали, а теперь, когда он так близко видел знакомые глаза товарища, и вовсе почти распались в ладонь. Меркурий искал любые признаки предательства — нервный тик, неточное словцо, может быть, отведенный взгляд, но ничего не находил. Хотел было уже отступить… Да только заметил, как Шестой украдкой тянется к ножнам.

«Вот так. Выходит, действительно предал».

— Хватит таиться, как трус! — Восьмой специально пнул друга, чтобы разогнулся и не юлил, — взялся за меч — будь мужчиной и атакуй! Ты раскрыт. Действуй!

Шестой отшатнулся, неловко зацепил камень, нелепо как мог только Глеб, взмахнул руками, оседая задницей в пирамиду песка. И меча не вынул. Смотрел прямо. Растерялся, но не скулил.

— Ты же помнишь. Планеты погибнут, звёзды погаснут, но наша дружба никогда… — повторил он клятву, которую они придумали миллионы лет назад. — У меня никого кроме тебя нет, друг. Я не могу тебя предать.

— Сука! — у Восьмого играли желваки, скрипели зубы, перехватило горло, будто ментоловым дымом затянулся. Он отвернулся, и считал — шесть-семь-восемь, предатель нападёт! Должен ударить в незащищенную спину! Девять, десять, Вольт — где же удар? Где удар!

Признаться, он забыл клятву, то есть как бы знал, что она была, но слова из памяти слизнуло время. А теперь вспомнил и от этого стало совсем паршиво. Больно невыносимо. Душа рвется.

— Ты нас предал! — проклиная самого себя, заорал Меркурий и пнул друга в живот. Сильно и подло, почти как в пах. Тот застонал, перекатился на бок.

Меч остался в ножнах.

— Да достань уже долбанное оружие! Дерись со мной за Черных, которым продался!

Шестой с трудом дышал. Ребро треснуло? Опустил крылья на песок, а правое вывернул так, чтобы оно легло под ноги Мерка. Знак поражения и принятия. Восьмой мог с легкостью прыгнуть и переломать все тонкие косточки в крыле, навсегда сделать бывшего товарища инвалидом. Но Шестой при этом оставался Факлом, не лебезил, не пресмыкался. Даже снизу вверх смотрел как на равного.

— Я доверяю тебе больше, чем себе, если ты уверен — убей, — и вот снова, слабое движение у рукояти. Сейчас нападет, выкинет руку с клинком! — …но даже тогда ты останешься моим другом. Вверяю свою жизнь тебе.

Шестой медленно-медленно вынул клинок и… Протянул Восьмому, держа на обеих ладонях.

— А-А-А-А-А!!! — заорал Восьмой в небо, размахнулся и ткнул своим клинком Шестому в голову — раз слева, раз справа.

Лазерное лезвие прошло в миллиметре от кожи. Запахло палеными волосами. Шестой не побежал, даже не отшатнулся. Только зажмурившись, не дышал. А когда открыл глаза, на Меркурия снова смотрел избитый парнишка с окраинной улицы, которого тот спас. Точно так же, как при их первой встрече на Марсе — как щенок смотрит на хозяина.

Восьмой отвернулся. О, как же он сейчас себя ненавидел. Как мог усомниться? Как сумел в одночасье уничтожить все, что их связывало?