Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

блестевший в одном из контейнеров. Она поднялась и подошла к нему, рассматривая высоченный подсолнух с мясистым граненым стеблем и неестественно огромным диском. Расположенная вокруг цветка полая башня была сложена из тщательно подогнанных друг к другу камней грязно-белого цвета. На ней была прикреплена табличка, гласившая: «Мел: 60 000 000 лет». Рядом на скамье находились еще три башни меньшего размера и диаметра с табличками: «Песчаник девонский: 200 000 000 лет», «Асфальт: 20 лет», «Полихлорвинил: 6 месяцев».

– Видите эти влажные светлые пятнышки на лепестках? – спросил Пауэрс, встав рядом с девушкой. – Уникальная метаболическая реакция со стороны растения. Можно сказать, что оно видит время. Чем старше окружающая его башня, тем метаболизм протекает неспешнее. При контакте с асфальтовой башней годовой цикл его развития сокращается до недели, в окружении полихлорвинила – до двух часов.

– Видит время, – повторила Нарколепсия слова ученого. – Потрясающе! Неужели перед нами – формы жизни далекого будущего?

– Я не могу этого ни подтвердить, ни опровергнуть, – ответил Пауэрс. – Но если ваше предположение верно, то мир будущего будет сюрреалистичен до безобразия.

3

Он вернулся к столу, вынул две чашки из ящика, налил в них кофе и выключил кофеварку.

– Ряд исследователей хранит убежденность, что организмы, обладающие молчащей парой генов, – предвестники какого-либо всеохватного эволюционного рывка, а молчащие гены – что-то вроде кода, послания. Мы, низшие организмы, носим его в себе для нужд высших, которые должны появиться после нас. Быть может, мы открыли этот код слишком рано.

– Почему?

– Ну, Уитби умер – наложил на себя руки. Что-то, что он обнаружил в ходе своих опытов, свело его с ума. Буквально каждый из облученных им организмов вошел в фазу полностью некоординированного развития, создавая высокоспециализированные органы чувств, чье назначение мы не можем даже отгадать. Последствия этого развития катастрофические – анемон буквально разлетится на кусочки, дрозофилы пожрут друг друга и так далее. Осуществится ли будущее, заключенное в этих растениях и животных, когда-нибудь, или это лишь наша экстраполяция – кто может сказать? Порой мне кажется, что эти вновь созданные органы чувств – лишь пародия на их запланированную реализацию. Здешние экземпляры пока еще пребывают в ранней фазе второго цикла развития. С течением времени их вид будет все более странным и невообразимым.

Нарколепсия наклонила голову.

– Значит, зоосад без зоологов? А что же ожидает людей?

Пауэрс пожал плечами.

– Приблизительно один человек из ста тысяч несет в себе молчащие гены. У кого они есть – у вас или у меня? Неизвестно. Никто еще не рискнул облучиться полностью. Это было бы не просто самоубийством, но, судя по опытам Уитби, самоубийством мучительным. – Он допил свой кофе и сразу же ощутил усталость и опустошенность. Разговор отнял слишком много сил. Нарколепсия придвинулась к нему.

– Вы очень плохо выглядите, – с ласковой тревогой сказала она. – Проблемы со сном?

Пауэрс выдавил из себя улыбку.

– Да, его у меня слишком много.

– А Колдрен почти не спит. Каждую ночь меня будят его шаги в коридоре. Но лучше бессонница, чем вечный сон, верно? Кстати, никому не приходила в голову идея попытаться облучить больных, спящих в больничном корпусе? Может быть, у кого-то наличествует эта молчащая пара генов?

– В том-то и дело, что они имеются у каждого из них. Молчащие гены и наркома взаимосвязаны самым тесным образом. – Пауэрс был почти обессилен и с трудом удерживался от того, чтобы извиниться перед Нарколепсией и прекратить разговор. Но, пересилив себя, он обогнул стол, вынул из-под него магнитофон, включил, перемотал кассету и прибавил звук.

– Мы с Уитби часто обсуждали этот вопрос, – сказал он. – В конце концов я стал записывать наши беседы. Он был гениальным ученым и лучше всех разбирался в этих проблемах, так что давайте выслушаем его мнение – оно исчерпывает суть дела. – Он надавил клавишу PLAY и закончил мысль: – Извините за низкое качество записи, я слишком много раз запускал эту пленку, и она уже поизносилась.

Голос ученого, отрывистый и нервный, прорывался через помехи, но Нарколепсия отчетливо улавливала каждое слово.

Уитби: …Бога ради, Роберт, вспомни статистику ФАО. «За последние пятнадцать лет на каждом акре посевной площади наблюдается пятипроцентный рост всходов». В то же самое время мировой урожай пшеницы упал почти на два процента. Возьмем другие продукты – корнеплоды и зерновые, молоко и мясо, сою и прочее, – везде производство падает. Одновременно возникает множество параллельных аномалий – от перемены маршрутов традиционных миграций до ежегодного удлинения продолжительности зимовок у животных. Все это складывается в общую необратимую закономерность.

Пауэрс: Естественный прирост в европейских странах и в Южной Америке остается на прежнем уровне.

Уитби: Говорю тебе, эта стабильность – временное явление. Через какие-нибудь жалкие сто лет снижение плодовитости, ныне кажущееся ничтожным, будет влиять и на те территории, где пока возникает искусственный резерв прироста как следствие контроля над рождаемостью. Уже сейчас в странах Дальнего Востока, особенно тех, где смертность детского населения стабильна, рождаемость резко падает. На Суматре, например, она за последние двадцать лет снизилась на пятнадцать процентов, а это уже реально ощутимый спад. Сравнительно недавно, еще два-три десятка лет назад, всякие «неомальтузианцы» пугали мир возможным «взрывом» мировой рождаемости. Сейчас ясно, что опасаться надо не взрыва, а совсем другого. К тому же учти добавочный…

Вдруг речь прервалась – видимо, пленку склеили в месте разрыва. Теперь голос Уитби звучал уже не так раздраженно.

Уитби: …без утайки – сколько времени у тебя отнимает сон?

Пауэрс: Точно не скажу. Часов восемь, наверное.

Уитби: Вечные восемь часов. Кого ни спроси о продолжительности ночного сна, он, не задумываясь, называет эту цифру. На самом же деле почти каждый человек спит сейчас не меньше десяти часов. Я скрупулезно проверял на себе, получается около одиннадцати часов. Вот тридцать лет назад люди действительно отдавали сну в среднем третью часть суток, а за столетие до этого – часов шесть или семь. В своих знаменитых «Жизнеописаниях» Вазари рассказывает, что Микеланджело даже в восьмидесятилетнем возрасте спал всего четыре-пять часов в сутки, посвящая весь день живописи, а затем еще по ночам трудился за анатомическим столом с яркой лампой над головой… В наше время это кажется совершенно удивительным, но для современников это было обычным делом. Думаешь, чем объяснить замечательную трудоспособность многих гениев древности от Аристотеля и Платона до Фомы Аквинского и Шекспира? Как они могли так много создать за свою, не всегда длинную, жизнь? Да просто они каждые сутки имели по шесть-семь часов дополнительного времени. У нас его вдвое меньше плюс к