Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

Пауэрс: Можно предположить, что этот увеличивающийся период сна является формой компенсации, какой-то массовой попыткой к бегству от огромного стресса городской жизни в конце двадцатого века.

Уитби: Можно, но это будет ошибкой. Проблема чисто биохимическая. Матричные лекала рибонуклеиновых кислот, открывающих протеиновую цепочку в любом живом организме, изношены до предела, а матрицы, определяющие свойства протоплазмы, утрачивают упорядоченность. Ничего удивительного, они трудятся без выходных уже добрый миллиард лет – в какой-то момент должна наступить потребность в капитальном ремонте. Продолжительность жизни всегда и для всех ограничена. В этом нет принципиальной разницы между колонией примитивных дрожжей и любым другим живым организмом – или даже целыми видами. Люди всегда тешили себя мыслью о том, что эволюция – непрерывный путь к вершине. На самом же деле она давно миновала свой пик и теперь спускается, приближаясь к всеобщему биологическому финишу. Это трудно понять и принять, но такая перспектива остается единственно честной: пройдет полмиллиона лет – и наши потомки, которых мы представляем суперменами, способными дотянуться до звезд, превратятся в неонеандертальцев. Будут бегать по нашей клинике, воющие и перепуганные, ничего не понимающие – как дикари, переправленные в гущу мегаполиса по щелчку пальцев. Поверь, мне жаль их так же, как себя самого. Мой полный провал, абсолютный недостаток права на какое-нибудь моральное или биологическое существование уже сейчас заключен в каждой клетке моего тела…

Запись кончилась, но пленка шелестела еще с минуту, прежде чем остановиться. Пауэрс выключил магнитофон и потер виски. Нарколепсия молча и неподвижно смотрела на него. Тишина прерывалась лишь стуком камешков, служивших игрушками для шимпанзе.

– Уитби считал, – нарушил тишину Пауэрс, – что молчащая пара – это последняя судорожная попытка органической природы выжить, не захлебнуться, говоря образно, в потоке подступающей к горлу воды. Жизнь любого организма находится в прямой зависимости от объема энергии, излучаемой Солнцем. Когда этот объем выйдет на критический уровень, мы перешагнем черту, и уже ничто не спасет человечество от погибели. В предвидении этого для будущей защиты ряд живых организмов выработал нечто вроде аварийной системы, позволяющей адаптироваться к высоким температурам. Например, мягкокожие обзаводятся панцирями с высоким содержанием тяжелых металлов, своего рода щитами от облучения. Уитби считал, что это попытка с заранее обреченным исходом, а я иногда надеюсь… – Он улыбнулся девушке и пожал плечами. – Вы давно знаете Колдрена?

– Недели три от силы, но мне кажется, будто целый век.

– Что можете сказать о нем? Я уже довольно давно не общался с ним.

– Я сама довольно редко с ним вижусь. Он только и делает, что заговаривает мне уши о пользе сна. Он незаурядная личность, но весь в себе и живет лишь для себя. Но вы для него – настоящая идея фикс.

– Я-то думал, он на дух меня не выносит.

– Это для виду. На самом деле он только о вас и думает – потому и шагает по пятам. – Нарколепсия изучила Пауэрса внимательным взглядом. – Мне кажется, он испытывает перед вами какую-то вину.

– Вину передо мной? – переспросил ученый. – Вот так новости! Скорее я должен считать себя виноватым перед ним.

– Вы? Отчего же? – удивилась Нарколепсия и, поколебавшись, уточнила: – Это правда, что вы ставили на нем какие-то опыты?

– Правда, – ответил Пауэрс. – Увы, задуманное осуществилось далеко не полностью, как и многие другие мои проекты. Неужели Колдрен считает себя ответственным за мои фиаско?

Он взглянул на сидевшую напротив девушку.

– Думаю, вам надо знать все. Вы рассказывали, что Колдрен не может заснуть и ночами бродит по своей комнате, а между тем хроническая бессонница – это его естественное состояние.

Нарколепсия округлила глаза.

– Так вы…

– Я сделал ему лоботомию. С чисто хирургической точки зрения – тонкая работа, ни к чему не придраться. В нормальных условиях периоды сна у человека регулирует гипоталамус; поднимая уровень сознания, он дает отдых волосковым структурам мозга и дренирует накопившиеся в них токсины. Однако, когда часть управляющих петель оказывается разорвана, пациент не получает, как в нормальных условиях, сигнал ко сну, и дренаж происходит в сознательном состоянии. Единственное неприятное последствие операции – чувство временного беспокойства, но через несколько часов и оно исчезает. Таким образом я продлил жизнь Колдрена минимум лет на двадцать. Но его психика по каким-то неизученным причинам постоянно требует сна, и при этом возникает тревога, угнетающая его мозг. Вся моя операция оказалась безупречно исполненной трагической ошибкой.

Нарколепсия нахмурилась.

– Так и знала. В статьях из нейрохирургических журналов вы скрываете своего пациента под литерой К. Я подумала – прямо как у Кафки, только это не литература, а жизнь.

– Может быть, мне скоро придется навсегда уехать отсюда, – сказал Пауэрс. – Сделайте доброе дело – проследите за тем, чтобы Колдрен не прекращал посещений клиники. После операции ткани при глазных яблоках нуждаются в регулярном осмотре.

– Постараюсь. Правда, иногда у меня возникает ощущение, что я сама для него – просто одно из его свидетельств последних дней, – ответила девушка.

– Свидетельств? В смысле?..

– А, так вы не знаете? Так он называет свое собрание итоговых материалов рода человеческого. Писания Юнга, музыка Бетховена, протоколы Нюрнбергского процесса, книги на цифровых носителях, все в таком духе. – Нарколепсия прервалась видя, что Пауэрс не слушает ее. – Что вы рисуете?

– Где?

Она показала на бумагу. Пауэрс понял, что бессознательно, но с огромной точностью вырисовывал четырехрукое солнце, идеограмму Уитби.

– Ах, это… это ерунда, так себе, каракули, – сказал он, чувствуя тем не менее, что рисунок обладал для него какой-то странной, непреодолимой силой.

Нарколепсия поднялась и прошла к выходу.

– Навестите его как-нибудь, доктор. Колдрен столько всего хотел бы вам показать. Он достал где-то старую копию последних сигналов, переданных экипажем «Меркурия-7» сразу после их посадки на Луну. Помните – те странные сообщения, записанные ими незадолго до смерти, полные какого-то поэтического бреда о «белых садах»? Это мне немного напоминает поведение растений здесь, в вашей лаборатории.

Она запустила пальцы в нагрудный кармашек и вынула оттуда какую-то карточку.

– Колдрен просил, чтобы я показала вам это, как будет возможность, – сказала она.

Это была библиотечная карточка из каталога обсерватории. Посредине было написано большое число:

96 688 365 498 720

– Вести обратный отсчет с таким шагом по меньшей мере странно, – скептично заметил Пауэрс. – Пока дойдем до нуля – у меня этих карточек целая гора накопится.

Когда девушка ушла, он бросил карточку в мусорную корзину, а потом почти час изучал свой начерченный по наитию рисунок.

На полдороге к его летнему домику шоссе