Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

Анемон шевельнулся. Купаясь в теплом излучении, охватившем все кругом, ведомый остаточными воспоминаниями о жизни в морской среде, он побрел через весь контейнер, на ощупь двигаясь к светлому солнцу – праматери. Его щупальца колебались. Тысячи сонных, пассивных до этой поры клеток приступили к размножению и перемещению, используя для этого энергию, высвобождающуюся в ядре каждой из них. Возникали цепочки, структуры группировались, образуя многослойные линзы, возвращались к жизни, объединялись спектральные линии прерывистых звуков и начинали стремительный танец, похожий на плеск фосфоресцирующих волн, вокруг темного овала камеры.

Постепенно создавался образ огромного темного фонтана, из него ударил непрерывный луч ослепительно чистого света. Рядом с ним возникла причудливая фигура; когда она коснулась пола, из-под ног ее выплеснулись краски, а многопалые руки, цеплявшиеся за скамейки и сетку контейнеров, рассыпались мозаикой голубых и фиолетовых пузырьков. В темноте они взрывались, как звездные вспышки.

Фотоны перешептывались. Безостановочно, будто подлаживаясь к светящимся вокруг него звукам, анемон преображался. Его нервная система перестраивалась, возникали новые стимулы из тонких перепонок хребтовой хорды. Немые линии помещения поспешно начали наполняться звуковыми волнами, насылаемыми световой дугой. Скамьи, мебель, аппаратура – все вокруг посылало ответное эхо. Резкие очертания предметов резонировали сухим и пронзительным полутоном. Сплетенные из пластиковых лент спинки и сиденья стульев посылали аккорды стаккато, а квадратный стол откликался непрерывным двойным тоном.

Не реагируя на эти звуки, чей смысл он уже расшифровал, анемон устремился к потолку – тот, как кольчуга, отражал голоса светящихся ламп. А над всем этим оркестром, прорываясь через узкую полоску на краю неба, голосом ясным и сильным, полным бесконечного множества полутонов, пело солнце.

До рассвета оставалось лишь несколько минут, когда Пауэрс вышел из лаборатории и сел в машину. За его спиной во мраке возвышалось здание, освещенное бледной луной, плывущей над холмами. Он двигался по извилистой подъездной дороге, направляя машину вниз к шоссе, окаймляющему озеро, и прислушивался к скрипу шин на мелком гравии дорожного покрытия. Затем он переключил скорость и до отказа вдавил педаль акселератора.

Посматривая на несущиеся навстречу ему известковые холмы, слипшиеся в темноте в монолитную массу, он ощущал, что, даже не различая деталей, хранит в глубине своей памяти их форму и очертания. Это было неопределенное чувство, источником которого служило почти физическое впечатление – он воспринимал его словно прикосновениями глаз непосредственно из котловин и впадин между взгорьями. Несколько минут Пауэрс поддавался этому чувству, не стараясь даже определить его точнее, создавая в мозгу странные конфигурации очертаний.

Дорога сворачивала сейчас у группы домиков, выстроенных на берегу озера, и тут же у подножия холмов он внезапно почувствовал огромную тяжесть массива, возвышающегося на фоне темного неба – острой скалы из блестящего мела, – и осознал тождественность этого чувства с зарегистрированным в его памяти. Видя скалы, он осознал те миллионы лет, что прошли с мгновения, когда скалы впервые поднялись из магматической земной скорлупы. Острые хребты в трехстах футах под ним, темные впадины и щели, нагие глыбы, лежащие вдоль шоссе, – все это имело собственное выражение, передаваемое тысячью телепатических голосов, суммой всего времени, прошедшего в течение всей жизни массива.

Бессознательно он сбросил скорость и, отводя взгляд от взгорья, почувствовал, как на него обрушилась вторая волна времени. Картина была шире, но основывалась на более короткой перспективе, она била из широкого круга озера и изливалась на острые, уже крошащиеся известняковые скалы, как мелкие волны, бьющие о мощный выступ континента.

Он закрыл глаза, оперся о спинку сиденья и направил автомобиль на разрыв, разделяющий два этих течения времени, чувствуя, как картины усиливаются и углубляются в его мозгу. Подавляющий возраст пейзажа и едва слышные голоса, доходящие от озера и белых холмов, казалось, переносили его в прошлое, вдоль бесконечных коридоров к первому порогу мира.

Он свернул на шоссе, ведущее к стрельбищу. На обеих сторонах ложбины лица холмов кричали, отражаясь эхом в непроницаемых полях времени как два гигантских магнита противоположных полюсов. Когда Пауэрс, наконец, вывел автомобиль на открытое пространство озера, казалось, что он чувствует в себе тождественность каждого зернышка песка и кристалла соли, зовущих его с цепи окрестных холмов.

Запарковав автомобиль вблизи мандалы, он медленно приближался к наружному кругу – его очертания уже проглядывали в свете близящейся зари. Над собой он слышал звезды, космические голоса, наполнявшие небо. Как наложенные друг на друга радиосигналы, перекрещивающиеся в пространственных карманах неба, они кометами низвергались из далеких закромов космоса. Над собой Пауэрс видел красную точку Сириуса – и слушал его голос, длящийся много, много миллионов лет, приглушенный спиральной Туманностью Андромеды. Он наблюдал гигантскую карусель исчезнувших вселенных, чьи голоса были почти так же стары, как и сам космос. Он знал теперь, что небосклон был бесконечной вавилонской башней – песней времени тысяч галактик, схлестывавшихся в его сознании. Приближаясь к центру мандалы, Пауэрс наклонил голову, чтобы взглянуть на сверкающий уступ Млечного Пути.

Дойдя до внутреннего круга мандалы, будучи в нескольких шагах от центральной плиты, он почувствовал, что хаос голосов утихает, и слышен лишь один, доминирующий голос. Он взошел на плиту и поднял взгляд к темному небу, смотря на созвездия, на галактические острова – и за них, слушая слабые предвечные голоса, доходящие до него через миллиарды лет. Тронув лежащую в кармане ленту, он поднял глаза к бесконечно далекому Гончему Псу и внял его мощному голосу.

Как вечная река, такая могучая, что со стремнины не видать берегов, к нему устремился беспредельный поток времени, обнимающий и небо, и Вселенную, переполняя все, что их составляет. Пауэрс понял, что наплывающее неспешно и торжественно время имело свой источник в основании самого космоса. Когда вал накатил, он ощутил его неимоверную тяжесть – и легко уступил ему, свободно уплывая на гребне великой волны. Его неторопливо сносило, разворачивало лицом в направлении прилива. Вокруг затуманились контуры холмов и озера, и у него остались только космические часы – неотрывно смотрящие ему в глаза образы мандалы. Всматриваясь в нее, он чувствовал, как понемногу исчезает его тело; сливаясь с нею, он ощущал, как постепенно тает в величественной непрерывности потока, уносящего его туда, где не было ни надежды, ни света, но где среди тишайших рек вечности царил абсолютный покой.

Когда тени исчезли, сникнув в ложбины холмов, Колдрен вышел из автомобиля и неуверенно приблизился к бетонному наружному кругу. В пятидесяти метрах дальше, в центре мандалы, на коленях у трупа Пауэрса сидела Нарколепсия, нежно гладя лоб умершего. Порыв ветра растревожил песок и