Межевик - Дмитрий Александрович Билик

Моя история Андрею очень не понравилась. Что интересно, самочинец даже не думал скрывать эмоции — все больше буравил взглядом и качал головой, явно не одобряя произошедшее. Беда в том, что Зверь не спрашивал ничьего одобрения.

Меня же интересовало только одно, как Ломарь оказался возле ямы? И на кой черт прыгнул вниз? Он меньше всего походил на любителя дикой природы, скорее на персонажа, выгнанного из гестапо за жестокость. Было ясно одно, мы накануне грандиозного шухера.

— Если Зверь упал на один из наших кольев, то в ближайшее время опасаться его нечего, — заключил Андрей. — Я удивлен, что он вообще выбрался из ямы, все колья заговрены. Даже с учетом того, что воспользовался хистом этого… как ты его назвал?

— Ломаря.

— Даже с учетом его. Мне кажется, ему кто-то помог.

— Тот, кто привел Ломаря к яме, — стало доходить до меня. — Он изначально использовал Лешу как «консерву».

— Консерву? — не понял Андрей.

— Заключенные так делают, когда бегут из лагеря. Берут очень упитанного товарища с собой в качестве «консервы», а когда приходит пора голода…

— Я понял, — побледнел Андрей, жестом остановив меня. — Что делать будешь, Миша?

— Сухари сушить, — пожал я плечами. — Я тут больше ничего сделать и не смогу. Мне в Подворье надо возвращаться, с воеводой говорить. Может, Анна чего подскажет, она женщина умная.

— Жаль, жаль, что ты уходишь, — покивал мне Андрей. — Но глупо бежать от неизбежного. Знай, что ты здесь всегда желанный гость. Да и не гость, в общем, а…

Межевик замешкался, не сумев подобрать нужное слово, а я похлопал его по плечу.

— Спасибо, Андрей, я понял. Мне у вас тоже пришлось по душе. Но пока мне кажется, что это не совсем мое. К тому же, моего жиртреста вы не прокормите.

— Это да, — усмехнулся Андрей, после чего вдруг всполошился и вскочил на ноги. — Я же самого главного тебе не сказал. Трое маахов в себя пришли. Живы, здоровы, бледны немного, но так это и неудивительно — несколько дней не ели ничего толком.

— Всего трое?

— Один упокоился, храни Господь его душу, по остальным еще непонятно ничего. Излечились те, кто меньше всего по времени заразу в себе эту носил. Ты, главное, Миша пойми, они же живы только благодаря тебе.

— Скажешь тоже, Андрей. Здесь и Лериной заслуги немало, и даже, прости Господи, Колянст…

Договорить не смог, потому что домик внезапно поплыл перед глазами вместе с его хозяином. И нет, мне не стало плохо. Напротив, было необычайно хорошо, потому что хист принялся расти.

Да, его не подкинуло вверх с невероятной силой, как после встречи с блудом. Но тогда у меня до нового рубца оставалось всего ничего. Насколько я понял, с каждой отметиной до следующей опыта должно накопиться еще больше. Как ни далек я был от компьютерных игр, но логика здесь прослеживалась именно такая.

— Миша, ты в порядке? — всерьез встревожился Андрей, схватив меня за плечи.

— Да, так, задумался, — бодро соврал я.

Почему-то максима «чужие рубежники не должны знать о твоем хисте» прочно впечаталась в мое сознание. И хотя Андрей не был совершенно «чужим», путь до «своего» он еще не прошел. Забавно, та же головешка стала значительно ближе, хотя ей важную информацию не доверил бы тоже, но уже совсем по другой причине — слишком болтлив товарищ.

Андрей явно то ли что-то заметил, то ли понял, однако от расспросов нас отвлек настойчивый стук в дверь. Самочинец пошел открывать, а я услышал низкий, но уверенный голос:

— Здорово живешь, Андрей. Михаил Евгеньевич у тебя будет или ушел куда?

— У меня, — отошел в сторону хозяин дома и в хижину ввалилась троица маахисетов.

Удивила не их одежда по всем канонам, ни напористость сморчков, разве что немного обескуражили лица… Создавалось ощущение, что я смотрюсь в грязное зеркало. Ну, или у меня внезапно появилось несколько очень сильно младших братьев, так эти ребята оказались похожи на бывшего милиционера.

— Здорово живешь, Михаил Евгеньевич. Я Антанас, это Римас и Валдас.

Пусть маах и указал на своих товарищей, пользы в этом было чуть, потому что для меня они сейчас выглядели как русские для китайцев — все на одно лицо.

— Поблагодарить тебя пришли, за то, что братьев наших в беде не бросил. За то, что к упырям сходил. За то, что…

— Да я понял, понял. Не за что.

— Не пойдет так, Михаил Евгеньевич, — выставил свою крохотную ладошку Антанас, явно не соглашаясь с моей репликой. — Мы народ хоть и небогатый…

При этих словах Андрей то ли икнул, то ли усмехнулся. В общем, не совсем поверил в искренность говорившего. А маах продолжил:

— Но свои долги не оплаченными не держим. Римас, давай.

Его товарищ вытащил из котомки свернутую вещицу цвета сочной листвы. На поверку оказалось, что эта шляпа, нечто среднее между панамой афганских погранцов моей юности и туристическим головным убором. Небольшие поля, шнуровка под горло и нелепая форма.

— Ты на внешний вид не смотри, Михаил Евгеньевич, шляпа хорошая, полезная. Мы бы тебе еще чего дали, да под рукой ничего ценнее нет.

Что самое интересное, шляпа действительно оказалась непростой. Я это сразу почувствовал. И пусть главным желанием было из вежливости отказаться, я поборол в себе это дурацкое чувство. Во-первых, все оказалось совершенно не из корысти, а от чистого сердца. Во-вторых, на награду я даже не рассчитывал.

— Не подумайте, что я цену набиваю или еще на что-то напрашиваюсь, только я не один был.

— Про остальных уже наша дума и забота, — опять «заткнул» меня своей мозолистой ладошкой маах.

— Тогда спасибо, — я поднялся на ноги и поклонился.

Что самое забавное, не знаю, откуда во мне это взялось. Но по взгляду Андрея и реакции маахов стало понятно, что я сделал все правильно. Строить из себя и дальше недотрогу и отказываться от того, что само шло в руки, казалось глупо.

— Тебе спасибо, Михаил Евгеньевич, — сказал Антанас, однако поклонилась нечисть синхронно. Учитывая, что и на вид они были как близнецы, выглядело это немного жутковато.

После этого головной убор оказался у меня в руках, а маахи поспешили отчалить восвояси.

— Видишь, быть межевиком не так уж и плохо, — сказал Андрей, как только за ними закрылась дверь. — Маахисеты пусть народец и ушлый, однако живут по законам совести и главное знают.

— И что же это главное? — вертел я в руках шляпу.

— Доброе