Служба имперской безопасности - Эдуард Тен

Глава 38

Я, совершенно не ведая о рассуждениях генерал-губернатора, ехал в своё имение. Дорога была укатанной, лошади бежали бодро, и настроение, несмотря на усталость, было приподнятым.

— Савва, — приказал я, — выделишь каждому по две тысячи билетами, по сто золотом, триста серебром. Остальное — в мою кассу.

— Слушаюсь, командир! — весело ответил Савва. — Давно так не работали, а то совсем скучно стало.

— Тебе что, острых ощущений не хватает? — усмехнулся я. — Кстати, поздравляю: тебе присвоен чин есаула, Паше и тебе, Эркен — сотника. Помимо этого вы награждены Станиславом третьей степени с мечами. Аслан получает второй Георгиевский крест.

— Это за что же такие милости? — удивился Эркен.

— За спасение любимого командира, то бишь меня. Уяснили?

— Так точно, ваше сиятельство! — гаркнули они все вместе.

Паша с Асланом, сидевшие на козлах, обернулись.

— А тебя что же не отметили, командир? — спросил Эркен.

— А меня за что награждать? Жив остался — лучшая награда, — усмехнулся я.

— И то верно, — согласился Савва.

— Савва, а ты чего не женишься? — спросил я. — Нашёл бы вдовушку при деньгах и зажил бы счастливо.

— А на кой-оно мне, командир? — засмеялся Савва. — Мне и так хорошо. А хомут на шею вешать… Не… Не хочу. Погожу малость. — Он хитро прищурился. — Али есть у тебя на примете вдова молодая и красивая, командир?

— Нет уж, уволь, — рассмеялся я. — Сводником мне ещё не хватало подрабатывать.

Все дружно засмеялись. Карета катилась по дороге, оставляя позади Москву со всеми её тревогами и заботами.

В поместье удалось побыть всего два дня, как пришла новая депеша. Мне надлежало прибыть на аудиенцию к его императорскому высочеству, цесаревичу Александру. Я вздохнул и отложил бумаги.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Поздний ноябрьский вечер выдался холодным и сырым. За окнами Зимнего дворца нескончаемым нудным плачем лил дождь — тот особый, петербургский дождь, который вызывает раздражение и досаду своей мерностью и нескончаемостью. Сырость проникала сквозь двойные рамы, оседала на мраморных подоконниках, и даже ярко пылающий камин не мог развеять эту промозглую тоску — огонь казался беспомощным фонариком в кромешной тьме.

Император Николай сидел за массивным столом откинувшись на спинку кресла с закрытыми глазами. Он выглядел уставшим — не той привычной усталостью после долгого дня, а глубокой, въевшейся под кожу усталостью человека, который несёт на себе тяжесть невыносимого выбора. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени, а виски за последние месяцы заметно поседели. Он казался старше своих лет — словно одно только чтение доклада князя Иванова- Васильева отняло у него десятилетие жизни.

— Александр, — глухо произнёс император, не открывая глаз, — ты ознакомился с докладом князя и выводами аналитического центра?

В камине громко щёлкнуло полено, выбросив сноп искр. Наследник, стоящий у самого огня, не обернулся. Он смотрел на танец пламени, но видел не его — перед его глазами всё ещё стояли сухие, безжалостные цифры доклада: агентурные донесения неизвестных агентов, сухие выкладки и аналитические разборы и бесчувственные выводы аналитиков.

— Да, ваше величество, — ответил Александр негромко. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от понимания того, что сейчас начнётся самое трудное.

Николай медленно открыл глаза и повернул голову к сыну. Взгляд его был тяжёлым, испытующим — он смотрел на Александра не как император на наследника, а как отец, ищущий в сыне опору, но боящийся услышать правду.

— Твоё мнение, сын, — произнёс Николай, и в этом коротком обращении — «сын» вместо имени — было всё: и усталость, и отчаяние, и надежда на то, что Александр скажет что-то, что развеет этот кошмар. Он давал понять, что хочет откровенного разговора. Самого откровенного в их жизни.

Александр на мгновение задержал дыхание. Затем оторвал взгляд от камина и медленно повернулся к отцу. Свет огня падал на его лицо снизу, делая черты резче, жёстче.

— Я полностью согласен с выводами князя и прогнозами аналитического центра, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась решимость. — Более того, я считаю, что они даже смягчили формулировки, дабы не повергнуть вас в шок.

Николай резко выпрямился в кресле, ударив ладонью по столу. Глаза его вспыхнули гневом, в котором, однако, больше было страха, чем злости.

— Я не верю в предстоящую войну! — воскликнул император, и голос его сорвался. Он сам испугался этого звука, кашлянул, заставил себя говорить тише.

— Князь сгущает краски! Словно нарочно пугает меня этими перспективами, этими аналитическими выводами. Он то и дело подчёркивает нашу неготовность — но не слишком ли усердно? Такое ощущение, что в его анализе есть какой-то подвох, какая-то задняя мысль. Он хочет, чтобы я поверил в неизбежность катастрофы. Но зачем ему это? Вдруг он играет в свою игру?

Повисла пауза. Слышно было только, как за окнами стучат капли дождя, да тихо потрескивает камин. Александр шагнул навстречу отцу.

— Я думаю, государь, что вы боитесь не подвоха, — тихо сказал наследник, глядя отцу прямо в глаза. — Вы боитесь правды. Потому что если князь прав — а он прав, мы оба это знаем, — то война неизбежна. А если она неизбежна, значит, мы проиграем. И нам придётся принять это. Но князь не затевает своей игры, поверьте. Он не играет — он предупреждает. Он даёт вам понять, что промедление теперь подобно предательству. Что готовиться к неизбежному необходимо уже сегодня. Если мы не сможем победить — дай Бог, чтобы смогли, — то мы обязаны сделать всё, чтобы хотя бы не дать победить нашим врагам. А это, отец, задача не менее сложная, чем сама победа.

Император смотрел на сына, и его взгляд постепенно менялся — от гнева к растерянности, от растерянности к той тяжелой, почти физической усталости, когда внутри больше нет сил сопротивляться очевидному. Он перевёл взгляд на доклад, лежащий перед ним, на эти сухие строчки, в которых была зашифрована судьба империи. Его рука сама собой потянулась к листам, пальцы дрогнули, будто желая разорвать их, сжечь, сделать так, чтобы никогда не видеть этой правды. Но рука замерла над бумагами, так и не коснувшись их — словно он понял, что уничтожить