Служба имперской безопасности - Эдуард Тен

Он взял лист с текстом указа, пробежал глазами строки, и, не медля больше ни секунды, поставил размашистую подпись внизу. Чернила блеснули при свете камина, и Александр поймал себя на мысли, что это, возможно, самая важная подпись, которую его отец поставил за последние десять лет.

Наследник выпрямился, чувствуя, как невидимая тяжесть сползает с его плеч. Он позволил себе тихий, почти незаметный выдох — тот самый, которым человек сбрасывает с себя напряжение, скопившееся за целый вечер, целый месяц, целую вечность. Он постарался унять предательскую дрожь в кончиках пальцев и заговорил ровно, но в голосе его всё равно проскользнула неподдельная теплота, которую он редко позволял себе:

— Вы приняли правильное решение, ваше величество. Я знаю, как тяжело оно вам далось. Но поверьте — история оценит этот шаг как спасительный. И я буду всегда рядом с вами, отец. Чтобы блюсти наши интересы. Чтобы поддерживать вас в те мгновения, когда сомнения будут вновь одолевать. Я не оставлю вас одного.

Он повернулся, на мгновение задержался, глядя на подписанный указ, и затем тихо добавил:

— Я сообщу князю о данном указе и поговорю с ним. Дам понять, что вы ожидаете от него.

Александр развернулся и направился к двери, но уже у самого выхода задержался, бросив короткий взгляд на отца. Император сидел всё так же неподвижно, но лицо его, освещённое последними языками догорающего пламени, казалось более спокойным, чем за весь этот долгий вечер. Впервые за многие месяцы в его позе не было обречённости — в ней появилась та самая тихая решимость, с которой принимают неизбежное, чтобы превратить его в инструмент своей воли.

Наследник бесшумно притворил за собой дверь.

Оставшись один, император ещё долго смотрел на указ, затем перевёл взгляд на догорающий камин, и в полутьме кабинета едва слышно прошептал:

— Помоги нам, Господи…

Глава 39

Мой визит к цесаревичу с первых секунд дал мне понять: свершилось нечто чрезвычайно важное. И касалось это напрямую меня. Александр встретил с непривычной для него строгостью, в его взгляде читалась необычная серьёзность.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество! — произнес я.

Цесаревич испытующе сверлил меня глазами, словно пытаясь заглянуть в самую душу.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Я должен сообщить вам новость, которая перевернет вашу жизнь.

Я внутренне подобрался. От императорской фамилии редко ждут подарков, а такая преамбула не сулила ничего хорошего.

— Его императорское величество подписал указ об учреждении Службы имперской безопасности. — Александр выдержал паузу, внимательно следя за моим лицом. Но я не дрогнул. Я выдержал его взгляд, оставив свое лицо непроницаемой маской. — Её главой назначаются вы, Пётр Алексеевич, с присвоением чина генерала от инфантерии.

Я продолжал молчать, и лишь спустя долгую, гнетущую минуту произнёс.

— Служу трону и отечеству!

Цесаревич слегка растерялся от моей сдержанности.

— Вижу, вы не рады, Пётр Алексеевич?

Я позволил себе горькую усмешку:

— А есть ли повод для радости, ваше высочество? Государь одним росчерком пера взвалил мне на плечи всю ответственность за безопасность необъятной империи. Вам известно моё отношение к подобной ноше. Мне теперь столько трудиться и за стольких отвечать, что впору не ликовать, а молиться, чтобы Бог дал сил эту поклажу не уронить.

— Ну зачем так мрачно, Пётр Алексеевич? — Александр досадливо махнул рукой, сбрасывая с себя официоз. — Признаюсь тебе честно: я так устал уговаривать отца, что сам уже не рад этой затее. Столько сил ушло, чтобы продавить этот указ и утвердить именно тебя, что радости во мне ровно столько же, сколько и в тебе.

Он наконец оставил церемонный тон, став прежним — тем Александром, которого я знал в минуты откровенности.

— Присаживайся, Пётр Алексеевич. Ты же сам говоришь: в ногах правды нет. — Он тяжело опустился в кресло напротив. — Разговор с батюшкой был выматывающим, но, как видишь, я своего добился. Теперь мы с тобой вдвоём отвечаем за покой империи. И знай: твоё подчинение — только императору. Лично ему. Никто другой не имеет права указывать тебе.

Он помедлил, подбирая слова.

— Я не буду твоим куратором, не опасайся. Я не собираюсь стоять над душой и раздавать указания. Но есть одна просьба: держи меня в курсе. Не для контроля, а чтобы я учился. Хочу понимать, как ты мыслишь, что задумал, как принимаешь решения. Я хочу научиться думать, как ты.

Внутри меня что-то дрогнуло.

— Ничего себе признание, — пронеслось в голове. — Наследник престола вслух говорит о том, что ему есть чему у меня учиться. Он открыто признаёт свои слабые места. Это либо величайшее доверие, либо… нет, это именно доверие. И его нужно оценить.

Я мягко покачал головой, встречая его открытый взгляд:

— Вы недооцениваете себя, Александр Николаевич, и явно переоцениваете меня. Но давайте опустим эти оценки. Есть только одно, ради чего мы оба служим, — сильная, независимая и процветающая Россия. Это и есть наша цель. Всё остальное лишь средства и обстоятельства, которые к ней прилагаются.

Я сделал паузу, подбирая слова.

— Единственная настоящая опасность, которую я вижу, — это утопия. Та самая идеалистическая мечта о всеобщем равенстве и братстве, которая бродит в умах во всех странах. Это иллюзия. Соблазнительная, сладкая, но смертоносная. Потому что она отрицает природу человека и природу мира. Всегда были, есть и будут бедные и богатые, мудрые и глупцы, патриоты и предатели. Эти противоположности вечны, как день и ночь.

Я посмотрел прямо в глаза цесаревичу, давая ему почувствовать следующую мысль.

— Задача не в том, чтобы их уничтожить или примирить. Это невозможно. Достойное устремление — создать государство, где соблюдён баланс этих сил. Где закон не подавляет, а удерживает равновесие. И сам этот закон — не скрижаль, высеченная на века. Он меняется. Но каждое его изменение должно вести к лучшему, а не к разрушению. Это и есть мой принцип: порядок, рождающий справедливость, а не справедливость, попирающая порядок.

Я замолчал и чуть склонил голову:

— Надеюсь, я изъясняюсь достаточно понятно, Александр Николаевич?

— «Порядок, рождающий справедливость»… — тихо повторил Александр и поднял на меня взгляд, полный искреннего изумления. — Как же это просто, Пётр Алексеевич. И одновременно — бездонно глубоко. Ты опять меня удивил. Я говорил и повторю: я верю тебе. Доверяю,