Первый секретарь - Григорий Ясинский

Хрущёв прищурился.

— Я тебя о другом спрашиваю, — не сдается он.

— Я отвечаю именно на это. Нельзя заменить вопрос об отставке спором о том, нравится ли нам участие председателя Комитета в партийных делах. Его участие можно оценить отдельно. Сейчас вопрос поставлен Александром Николаевичем.

Суслов говорил спокойно, без единого слова в пользу меня. И всё же сделал ровно то, о чём мы договорились, не дал Хрущёву превратить меня в главный предмет торга на заседании.

Косыгин подхватил:

— Моё мнение от Семичастного не зависит. Я поддерживаю разделение высших должностей и изменение порядка работы правительства. Это обсуждали до сегодняшнего заседания и можем повторить при всех.

Дальше спор пошёл уже не вокруг меня.

Хрущёв хорошо сопротивлялся и бил по каждому отдельно. Напоминал Брежневу решения, которые тот поддерживал. Подгорному — собственные предложения. Косыгину — компромиссы, на которые тот соглашался. Шелепину — все полномочия, которые ему дали по его же просьбе.

— Я вас всех выдвигал, — сказал он наконец. — Теперь вы сидите и объясняете, что я один вам мешал. А кто ваши бумаги подписывал? Кто приходил и доказывал, что ещё одна перестройка нужна? Не я один эту страну руками двигал!

— Никто и не говорит, что ты был один, — ответил Косыгин. — Поэтому ответственность должна перестать зависеть от одного человека. Если правительство отвечает за хозяйство, оно должно иметь возможность доводить решение до конца. Если партия принимает политическое решение, не надо на следующий день заменять его своим личным телефонным указанием.

Тут он очень точно обозначил слишком развитое при Никите Сергеевиче телефонное право.

Хрущёв резко повернулся к Саше, продолжая бить по нему:

— Вот ты говоришь, контроль отдашь. Кому отдашь?

— Решим вместе. Своего заместителя автоматически ставить не собираюсь, — невозмутимо ответил тот.

— А Комитет Володя тебе оставит? — еще провокационный вопрос.

Никита Сергеевич умело сопротивлялся, используя весь накопленный опыт, бил по самым уязвимым для критики местам.

— Комитет не мой, — пожал плечами Шелепин.

— Пока не твой.

Саша уже собирался ответить резко, но вовремя остановился.

— Если стану Первым, председатель КГБ будет подчиняться установленному порядку, а не мне лично. Это мы тоже уже обсуждали.

Я увидел, как Суслов едва заметно поднял глаза. Он проверял не меня — только Сашу. Условия сделки для него были не пустой формальностью.

Микоян предложил примирительный вариант — разделить должности, одну оставить Хрущёву. Никита спросил, какую именно ему «оставляют». Шверник сказал, что половинчатое решение только перенесёт конфликт на следующий месяц.

Потом Хрущёв заговорил о прошлом. Уже тише, без прежнего напора, понимая, что сторонников у него уже не осталось.

— Вы хоть понимаете, почему можете сидеть здесь и говорить мне это в лицо? Были времена, когда за такой разговор люди исчезали. Я это помню. Вы — не все.

Микоян согласно кивнул.

— Хорошо помним.

— Так скажи им, Анастас. А то они думают, что возможность снять руководителя всегда была. Теперь молодой пришёл, решил попробовать сам стать Первым.

Шелепин не ответил сразу.

— Если возможность обсуждать руководство существует только до тех пор, пока речь не идёт о вас, значит, её все равно нет.

Эта фраза прозвучала коротко, но после полутора часов спора она имела право быть короткой.

Хрущёв усмехнулся.

— Сам учил. Теперь получил.

Когда дошло до голосования, Брежнев сформулировал предложение осторожнее, чем хотелось Саше.

Рекомендовать Пленуму освободить Хрущёва от обязанностей Первого секретаря по здоровью, вопрос о Совмине решить в установленном порядке, впредь высшие должности не совмещать.

Никита сразу потребовал убрать ссылки на здоровье.

— Не надо писать, что я в самолёте заболел. Хотите снять — снимайте за то, что не согласны с моей работой, — азартно заявил он.

Подгорный поддержал первым. Затем Брежнев, Косыгин, Воронов, Полянский, Кириленко, Шверник — после короткого пояснения. Микоян остался против полного отстранения.

Суслов говорил ближе к концу.

— Считаю, что положение действительно требует решения Центрального комитета. Предложение об освобождении Никиты Сергеевича поддерживаю. Окончательное решение должен принять Пленум.

Он ни разу не посмотрел на меня.

Хрущёв сказал, что против. Решение прошло.

Несколько секунд никто не двигался. Потом помощник начал собирать бумаги, Брежнев спросил о времени Пленума, Подгорный заговорил о приглашённых. Все одновременно вернулись к работе, словно только что не сняли человека, который ещё утром оставался главой партии и правительства.

Никита Сергеевич неподвижно сидел, сцепив пальцы на животе.

— Ну что, теперь делите, — горько сказал он. — Я же вам всегда мешал.

* * *

Вопрос о кандидатуре Первого секретаря возник сразу, как только стало понятно, что откладывать его до отдельного заседания никто не хочет.

Подгорный первым предложил Брежнева. Кириленко сразу поддержал его кандидатуру — опыт, работа с аппаратом, способность удержать людей после тяжёлого решения.

Леонид Ильич не стал делать вид, будто предложение застало его врасплох.

— Если Центральный комитет доверит, буду работать. Но хорошо бы выйти к людям не с дракой за место, а с общей позицией.

Косыгин ответил первым:

— Общей позиции пока нет. Я в свою очередь поддерживаю Александра Николаевича.

Воронов присоединился к нему. Полянский попросил ещё раз сформулировать хозяйственную часть программы Шелепина. Саша повторил — Совмин отвечает за текущую хозяйственную работу, контроль не превращается во второе правительство, кадровые решения по ключевым должностям проходят через коллективное обсуждение.

Брежнев слушал, не перебивая. Его преимущество было не в более правильных переменах, совсем в другом, он мог обещать стабильность без необходимости объяснять, как именно изменится система.

— Я против того, чтобы сейчас устраивать новую перестройку аппарата, — сказал он. — Люди и так не понимают, что будет завтра. Нам прежде всего нужно успокоить страну и партию.

— С этим никто не спорит, — ответил Саша. — Но если «успокоить» означает оставить тот же порядок, через год мы опять будем сидеть и выяснять, кто кому мешает хорошо работать.

Микоян и Шверник явно выжидали большинства, но пока положение было примерно равным, трое против троих. Подгорный вмешался, пока спор не ушёл слишком далеко, явно надеясь на поддержку главного идеолога партии.

— Михаил Андреевич, вы ещё не высказались по кандидатуре.

Я почувствовал, как ладонь сама невольно легла на край стола, крепко сжав его

Суслов медленно снял очки.

— Выскажусь. Из двух названных кандидатур считаю более правильным рекомендовать Александра Николаевича Шелепина.

Брежнев повернул голову к нему так резко, что это заметили все.

— Почему?