Первый секретарь - Григорий Ясинский

походка. В прежней жизни на фотографиях этого времени я видел будущего пенсионера. Сейчас ко мне приближался руководитель страны, которому еще никто не сообщил, что его время закончилось.

До меня очередь дошла не сразу. Он поздоровался со встречающими, выслушал несколько дежурных фраз, затем увидел меня и перестал улыбаться.

— А ты что здесь? Я тебя в Кремле собирался слушать, — даже сейчас не понял он.

— Товарищи уже собрались, Никита Сергеевич. Просили проводить вас сразу туда.

Он держал мою руку чуть дольше, чем требовалось для приветствия.

— Какие товарищи?

Я назвал Брежнева, Подгорного и Косыгина, добавил, что ждут члены Президиума и приглашённые секретари. Хрущёв отпустил руку и посмотрел мимо меня, будто надеялся увидеть кого-нибудь из названных.

— Не терпится им. Я ещё с самолёта не сошёл, они уже заседают.

— Вас ждут. Обсуждение поэтому не начинали.

— Это ты откуда знаешь?

— Перед посадкой разговаривал с Александром Николаевичем. Он передал.

Никита Сергеевич посмотрел на стоявшего возле машины охранника. Тот открыл дверь, как делал много раз прежде. Хрущёв не двинулся.

— Ну что, Володя? Докопался до сути? — спросил меня.

— Достаточно, чтобы понимать — разговор будет серьёзный.

— Я тебе что говорил? Надо было брать сразу. Теперь сами всех собрали, — вздохнул Никита Сергеевич.

Он произнёс это негромко, почти не двигая губами. Для остальных мы всё ещё обменивались обычными словами после прилёта.

— Никита Сергеевич, за разговоры членов Президиума я никого арестовывать не буду. И сейчас не поздно поговорить с ними политически.

— Они со мной уже поговорили по телефону. Особенно Леонид. Такой невинный, будто случайно в собственном кабинете оказался вместе со всеми.

— Поэтому товарищи и ждут в Кремле.

— Все? Леонид где?

— В Кремле.

— Я его попросил приехать первым. Его с Николаем. Ты это знаешь?

— Знаю. Они считают, что нужно говорить вместе. Поэтому собрались к вашему возвращению всем Президиумом.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Рядом ещё находились люди, никто не делал вид, что слушает, но разговор шёл достаточно громко.

— Они считают. А моё мнение они спросили?

— Для этого и ждут, Никита Сергеевич, — что я еще могу ему ответить.

Я перечислил. На фамилии Суслова Хрущёв хмыкнул.

— Михаил тоже там? Ну, хорошо. Послушаем, что он теперь скажет.

Охранник открыл дверь машины. Никита не сел сразу.

Хрущёв несколько секунд смотрел мне в лицо. Я не отвёл глаз, хотя очень хотелось проверить, что происходит за его спиной. Важно было не дать нашему разговору превратиться в сцену с охраной, тогда он сможет спорить о действиях КГБ вместо того, чтобы отвечать товарищам.

— Поедешь со мной, — сказал он наконец. — По дороге расскажешь, что вы там подготовили.

Он сел первым. Я обошёл машину, прежде чем закрыли мою дверцу, услышал, как кто-то снаружи распорядился нас не задерживать. Когда тронулись, Хрущёв ещё смотрел в окно и отвечать не предлагал.

Я сидел рядом, чувствуя расстояние между нами. В субботу оно определялось чайным столом, на котором лежали бумаги по сельскому хозяйству. Сегодня я вёз его туда, где собирались отнять обе высшие должности, теперь он уже понимал, что разговор будет совсем не таким, какого ждал в субботу.

В машине он первым делом снял шляпу и положил на колени.

— Только без твоих комитетских формулировок. Кто за кем?

— Единого списка нет. Брежнев и Подгорный за общий разговор. Косыгин требует разделения партийной и правительственной работы. Шелепин готов поставить вопрос об отставке и свою кандидатуру. Часть членов ЦК приехала, но далеко не все определились.

— Суслов?

Я на мгновение задержался.

— Считает, что откладывать общий разговор уже нельзя.

Это было правдой ровно настолько, насколько позволяла наша сделка.

— Вот даже как, — сказал Хрущёв. — Вчера умнее всех был, теперь тоже торопится.

Он смотрел в окно, потом резко повернулся ко мне.

— Ты мне во вторник зачем позвонил? — спросил он.

— Доложить, что поручение передано и товарищи готовятся.

— Не повторяй. Это я слышал. Ты чего хотел от меня?

За окном тянулись знакомые места, но я не следил за дорогой. Хрущёв мог сейчас потребовать повернуть, мог начать отдавать распоряжения. Пока он выбирал, что именно мне предъявить, я обязан был оставить ему возможность доехать в Кремль по собственной воле.

— Вы меня вызвали в субботу, — сказал я. — Спросили про охрану, про разговоры. Я ответил. Поручили передать товарищам — передал. После этого они сами решили, какие вопросы хотят поставить.

— И ты ни при чём, — усмехнулся Хрущев.

— Я не говорю, что ни при чём. У меня тоже есть мнение. Но я не член Президиума и за него решений принимать не могу.

— Зато член Центрального комитета. Мне это сейчас напоминать начнёшь?

— Нет. Вы сами знаете.

В машине было прохладно. У Никиты Сергеевича на виске ещё держалась капля пота, он обмахнулся шляпой, положил на колени и молчал.

— Заботился обо мне, значит.

Он произнёс это без насмешки, почти устало. Я понял, что привычным ответом уже не обойдусь.

— Я считал, что разговор должен состояться. Без него разногласия не исчезнут, — уверенно ответил я.

— А ты у нас теперь решаешь, когда руководству разговаривать? Хорошо вырос, Володя. Я тебя помню совсем другим, — упрекнул он меня.

Отвечать я не стал, потому что нечего.

— А ты? Ты сам за кого?

— За Шелепина, — коротко ответил я.

— Хоть здесь без выкрутасов. Почему?

— Потому что Брежнев после вашего снятия получит аппарат и время. Через несколько месяцев он станет единственной кандидатурой, даже если сегодня обещает обратное. У Александра есть программа, на которую уже согласился Косыгин.

— Программа у них. Я тоже когда-то с программой ходил.

Он некоторое время молчал.

— Володя, ты понимаешь, если они сейчас меня снимут, следующими начнут разбираться между собой? Тебя первого и съедят. Ты для них слишком много знаешь.

— Понимаю.

— И всё равно везёшь меня туда? — спросил-подтвердил Никита Сергеевич.

— Вы сами едете.

Хрущёв усмехнулся.

— На словах ты всё правильно умеешь поставить. Не зря работал на своем месте.

Он повернулся к окну. На несколько минут наступило молчание. Шофёр смотрел только вперёд, по его затылку невозможно было понять, слышит ли он наш разговор. Я не пытался продолжать. Каждое лишнее слово давало Никите повод потребовать