Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

распознать ваш талант и дать ему дорогу, — он едва заметно кивнул в сторону Величко. — Ну а если нет… — он развел руками, — значит, вы просто подтвердите, что случай действительно безнадежен, и что установленные в Гильдии правила и сроки — не пустой звук. В любом случае, Гильдия получит определенность. Вы готовы приступить, адепт?

Я молча кивнул. Это был не вопрос, а констатация факта.

Меня провели в соседнюю палату.

Это была лучшая палата из всех, что я видел. Просторная, светлая, заставленная медицинской и магической аппаратурой. На широкой функциональной кровати, опутанная тонкими проводками и трубками, лежала молодая девушка.

Она была красива, даже в этом неподвижном состоянии — тонкие, правильные черты лица, длинные ресницы, копна темных волос, разбросанная по подушке. Настоящая спящая красавица.

Вот только спала она слишком глубоко. Ох ты ж чёрт… она же в коме. В стабильной, глубокой коме. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не просто «диагностический ребус». Это самое сложное, что может быть в медицине. Практически черная дыра, из которой мало кто возвращается.

Комиссия во главе с Журавлевым вошла следом и встала у стены, молчаливыми тенями наблюдая за мной.

— Ваша задача, адепт Разумовский, — с улыбкой произнес Демидов, — провести осмотр, ознакомиться с историей болезни и дать свое заключение.

Он сделал паузу, а затем добавил, подливая масла в огонь:

— И имейте в виду, Разумовский. Все предыдущие консилиумы, в которых участвовали лучшие Мастера города, сошлись во мнении, что природа этого заболевания — исключительно магическая.

Глава 12

Игра началась.

Я отогнал от себя все мысли о политике, о магистрах и хитрых планах Журавлева. Сейчас передо мной был только один человек. Пациент. Медицинская загадка, которую мне предстояло разгадать. И вся эта комиссия за спиной превратилась в размытый фон.

Первым делом — история болезни. Я подошел к столику, где лежала пухлая папка, и открыл ее. Заключения предыдущих консилиумов полные магических терминов. Но суть была одна.

Около полугода назад Екатерина Волосенкова, сама будучи одаренным целителем, ассистировала на сложнейшем ритуале по извлечению темного артефакта. В какой-то момент ритуал пошел не по плану, и произошел мощный, неконтролируемый магический откат. Вся обратная волна энергии ударила по ней.

Диагноз, подтвержденный десятком Магистров, был однозначен: «глубокая кома вследствие тотального магического выгорания коры головного мозга». Их приборы и магические сканеры показывали полную «тишину» и практически тотальное отсутствие «Искры» в ее мозгу, что они и интерпретировали как необратимую смерть тканей. Приговор.

Я закрыл папку. Что ж, легенда ясна. Теперь посмотрим, что происходит на самом деле.

Подошел к кровати. Сначала — протокол. Я быстро осмотрел ее, проверил рефлексы, реакцию зрачков на свет. Как я и ожидал — почти нулевая реакция. По всем внешним признакам — классический «овощ», глубокая кома. Безнадежный случай, который скинули на меня, чтобы формально закрыть вопрос. Но что-то здесь было не так. Какая-то деталь ускользала от взгляда, что-то не укладывалось в эту идеальную картину безнадежности.

Я выпрямился и повернулся к комиссии.

— Господа, — мой голос прозвучал спокойно и уверенно. — Изучение истории болезни и поверхностный осмотр я провел. Но чтобы поставить окончательный диагноз в таком сложном случае, мне понадобится гораздо больше времени, чем было отведено моим коллегам.

Демидов тут же нахмурился.

— Разумовский, правила для всех одинаковы. У вас есть тридцать минут, как и у всех остальных.

— За тридцать минут в такой ситуации можно только констатировать смерть мозга и расписаться в собственном бессилии, — парировал я. — У меня к вам встречный вопрос. Какова цель этого экзамена? Убедиться, что я знаю базовые протоколы, или все-таки попытаться спасти пациента? Вы хотите получить быстрый ответ для галочки или реальный диагноз?

В кабинете повисла тишина. Демидов смотрел на меня с нескрываемым раздражением. Я видел, что он уже готов был вышвырнуть меня с экзамена за такую наглость. Но тут вмешался Журавлев.

— Павел Андреевич, подождите, — он поднял свою массивную руку. — Адепт прав. Этот случай не стандартный. И правила здесь могут быть… гибкими.

Он посмотрел на меня своим тяжелым, изучающим взглядом.

— Хорошо, Разумовский. Мы дадим вам время. Мы с Магистром Демидовым и остальными вернемся… скажем, через три часа. Остальные члены комиссии примут экзамены у других адептов. Этого вам хватит?

— Попробую уложиться.

— Вот и славно, — он кивнул. — Не будем терять времени и мешать гению творить.

Комиссия, перешептываясь, покинула палату, оставив меня наедине с пациенткой и писком аппаратуры. Я подождал, пока шаги в коридоре затихнут, и глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

Что ж, Илья Разумовский, вот он, твой настоящий экзамен.

Я снова подошел к кровати. Взял ее тонкое, холодное запястье, проверяя пульс, и одновременно с этим положил вторую руку ей на лоб.

— Ну что ж, Фырк, тебя здесь нет, так что придется работать без подсказок, — мысленно обратился я к своему отсутствующему фамильяру. — Сейчас мы посмотрим, что тут у нас на самом деле…

Я закрыл глаза, активируя свой «Сонар», и погрузился в ее состояние. Я ожидал, что мой дар подтвердит тишину и пустоту мертвого мозга. Но то, что я увидел, заставило меня содрогнуться.

Ее мозг был не тихим. Он шумел. Это было похоже на помехи в радиоэфире, на хаотичный, злой белый шум, который заполнял все ее сознание. Я видел не гармоничную работу нейронов, а настоящую бурю, вихрь неупорядоченной, агрессивной энергии. Мозг был не мертв, он кричал.

Вот оно! Моя первая, самая логичная гипотеза: это не выгорание. Это сильнейший, непрекращающийся эпилептический статус судорожного типа. Мозг буквально горит в беспрерывных припадках, которые не проявляются внешне. Это и объясняет кому. Отлично. Теперь нужно это подтвердить.

Я оглядел палату. Как я и надеялся, в углу стоял портативный электроэнцефалограф. То, что нужно. Я быстро подкатил его к кровати, достал шапочку с электродами и аккуратно натянул ей на голову. Подключил провода, запустил программу.

И уставился на экран, не веря своим глазам.

Линия не была идеально прямой, как при смерти мозга, но она была близка к этому — глубоко подавленная, почти отсутствующая активность.

Картина, типичная для необратимого вегетативного состояния. Ее мозг был не мертв, но и не жил в полном смысле этого слова.

Я оказался в тупике. Мой «Сонар», мой самый верный и точный инструмент, кричал о том, что в мозгу бушует пожар. А самый точный в мире