"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Хорошо, — подумалось с облегчением. Хоть раз вовремя. Она ответила мужу что-то незначительное, чувствуя, как ярость начинает уходить, сменяясь предвкушением.

Это неприятно, когда твоей жёнушкой овладевает брат, правда? Если бы Аид не любил жену — тогда было бы неинтересно. Ничего, скоро он узнает, как тяжелы рога. А Персефоне представится случай родить от Зевса — обычно ублюдков мужа Гера презирала, но для этого поклялась сделать исключение.

Даже выбрала подарки для новорожденного — поздравить Деметру, у которой наконец-то появились внуки, подобрала тон, чтобы посетовать на мужа и вздохнуть: «Понятно, почему Аид ничего не сделал, это же Зевс…»

Смешно, смешно, смешно…

Они все не понимали. Шептались о своём, нелепом: «А он её — прямо в подземном мире! А она потом дочку родила, да страшную такую… Ну, немудрено, Зевс ведь к ней змеем явился…» Сочувствовали Деметре, ходили за подробностями к Персефоне…

Никто не видел ярости Зевса, вернувшегося тогда — ни с чем, Гера сразу поняла, что ни с чем. Не замечали тайных улыбок Персефоны, задумчивых взглядов в никуда, расправленных плеч… От олимпийских сплетниц даже ускользнул спор о том, каким должен быть настоящий муж и шепот девчонки:

— Щит… муж, готовый закрыть жену от любой… любого… копья… Заслонить собой.

Они не рассмотрели её рассеянного взгляда — а Гера разглядела, скользнула внутрь него, мельком увидела зеленую долину, яростного Зевса, а перед ним — темную фигуру с неистово горящими глазами: «Я открою Тартар!»

Этого не было, — сказала она себе тогда. Ладно, он верный. Но не настолько же. Владыка не может ставить свою вотчину под удар ради женщины. Угрожать развязать такую войну ради жены? Бред, морок. Такое мог обещать либо безумец, либо…

Не Владыка.

Это она поняла в их последнюю встречу. Зевс, обмотанный цепями, храпел на кровати, по коридору вот-вот должны были раздаться шаги заговорщиков — Аполлон и Посейдон в пути… А она смотрела в лицо подземному брату, явившемуся разрушать её заговор. Тянула время, бросалась хлёсткими словами, выдавая застарелую обиду на мужа («Надо мной смеются! Смеются!»)

И думала: зачем тебе свободный Зевс, а, подземный? Ведь ты же должен понимать, какой это шанс. Морской трон станет свободным. Ведь Владыки всегда тянутся к большей власти…

Но перед ней стоял не Владыка. Муж, брат, друг, воин кто угодно — но не Владыка. Когда он успел сделать этот проклятый мир своим домом? — устало подумала Гера. Нет, как он это сделал? Как посмел остаться собой, когда Зевс давно…

— Молись, сестра, — шепнул он, исчезая, за миг до того, как Аполлон и Посейдон шагнули в комнату.

Она молилась, чтобы его постигла неудача, но Ананка, конечно, не послушала, и потом был разъярённый Зевс — снова полновластный властитель, яростное сверкание молнии, удары бича между землёй и небом и — хуже бича — удары прибоя ненависти внутри.

Ненавижу.

— Ему место в Тартаре.

Сколько мыслей, памяти и ненависти можно вместить в миг, пока вскидываешь руки — а потом сразу опускаешь?

— Сколько раз слышу от тебя это — и никогда не объясняешь, почему.

Зевс усмехается. Ленивой, спокойной, владыческой улыбкой. За которой никогда не будет былого тепла, потому что тепло, как дружбу или любовь, Владыки оставляют ради тронов, ради жребиев…

Что сказать?

… в Тартаре — потому что осмелился быть свободным?

…в Тартаре — потому что у него есть дом, которого нет у меня?

…в Тартаре — потому что верен?

Победителю не понять проигравшей.

— Ты мудр, о, мой супруг, — вылетело пустое, обыденное, олимпийское. — Мне ли говорить тебе об очевидном?

Ты меня не поймёшь, — рвалось с губ. Она беременна. Я видела, как она спускалась сегодня с колесницы — будто боялась расплескать. Глупая дочь Деметры, в глазах которой сияет гордость за своего проклятого мужа. Которая знает, что он дождётся. Что будет её щитом до последнего дыхания.

Который верен. У которого дом. Который всё еще — не только Владыка, но и…

— Ему место в Тартаре, — шепотом повторила она. Устало и царственно повела плечами, сбрасывая с них одежду: когда Зевс смотрит так, время исполнять супружеский долг.

Только договорить в мыслях невысказанное.

Ему место в Великой Бездне — чтобы я перестала каждый день сравнивать его с тобой, Громовержец.

Трава под ногами (Минта)

— Хэй! Пирра! А-ууу!

— Телефасса! Здее-е-есь!

— А где Эвника?! Где?

— А-а-а-а!

Голоса — текучие, звонкие. Сбегаются с разных сторон поляны, ручьями. Девушки перекрикиваются и смеются, разбрызгивают светлый ручеек — и он начинает подпевать в экстазе. Плетут венки. Венки и сплетни скоро наскучивают — сколько можно! — и тогда они начинают собирать душистые травы в принесенные с собой корзиночки.

Метелки тимьяна, и подмигивающий желтыми глазками зверобой, и анис, и вербена — срезаются маленькими бронзовыми ножиками, с пением связываются в пучки, складываются друг рядом с другом. Босые ноги осторожно ступают по траве: не примять бы что ценное! Травы играют в прятки: то раскинутся по лугу, то убредут в чащу леса — и девушки не спеша продвигаются за ними, перекликаясь с шутками:

— Великая Деметра видит, такие проказницы! Душица вон, от Гелиоса упряталась!

Младшая сестричка одной из девушек без устали бегает за травами, тараторит без умолку:

— А это шалфей? Это для жаркого, да? И еще раны промывать… А это я знаю, это душица! Это я, когда с животом, то бабушка лечила, это надо набрать… Э, жалко, лаванда тут не растет, бабушке, чтобы голова не болела… Ой, валериана вот еще, возьмем? А это что за травка? Вкусно-то пахнет как! Эй, Пирра! Пирра! А я ее не знаю, что это за травка?!

Любопытные руки тревожат зеленые лепестки. Рвут, мнут, свертывают в катышки — и в воздух из ран травы брызжет свеже-сладкий аромат, чистый, манящий…

Девушки, возбужденно переговариваясь и славя великую Деметру, рвут тело новой травы. Срезают бронзовыми ножиками ее темно-зеленые косы. Отрубают и растирают в ладонях руки.

Трава по имени Минта молчит и видит сны об Олимпе древних времен.

О каменных стенах, в нишах которых прячутся перепуганные нимфы. Скрываются, шепчутся перед надвигающейся по коридорам черной тенью:

— Это суровый брат Зевса, Аид…

— Молчите, сестры… он страшен в гневе.

— Он и без гнева страшен…

Трава по имени Минта видит себя другой. Черноволосой, пухленькой, отчаянно не