"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

— На кой ты мне сдалась? — презрительно бросил Арес, уходя. Минта сыто улыбнулась ему вслед: у мальчика даже затылок выглядел довольным.

Он был груб: приходил внезапно. Врывался в нее резко, словно меч — в тело побежденного соперника. Ударял, валя на ложе, пинал ногами, как собаку, вымещая злость после стычек с Афиной. Про Афину Минта всегда отзывалась презрительно: «Эта вобла в шлеме». Аресу нравилось.

А однажды явился — безумным, пьяным от вина и ярости, и бил, не переставая, месил, как тесто для пирогов, потом швырнул на четвереньки и брал, брал без перерыва, с рычанием, извергаясь в нее снова и снова, впиваясь зубами в кожу плеч и шеи, вцепляясь пальцами-крючьями в бедра — до черных синяков.

Минта наслаждалась и этим. Осознанием того, что к ней, а не к кому-то он пришел, когда Афродиту отдали замуж за Гефеста. Осознанием того, что он и дальше будет приходить — потому что она могла дать ему то, чего не мог никто: выход для гнева.

К Гефесту Минта отправилась сама, когда представила себе лицо — о! — лицо Афродиты (судорога предвкушения была почти любовной). Улеглась у моря, прислушиваясь к шуму кузницы. Дождалась, пока хромой кузнец придет ополоснуть руки и шею.

Он был огромным, горячим, кряжистым. Будто туча спускается на вулкан, думала Минта, опускаясь на него сверху. Пахнет дымом, все мои пальцы в копоти, будто занимаемся любовью в костре. И оголодал — Афродита ему мало внимания уделяет. Потом не думалось уже ничего — кто думает в момент любовного безумства? — она только кричала от удовольствия, вновь и вновь позволяя кузнецу вторгнуться в свое тело.

Гефест привязался с одного раза — больше и не потребовалось. Минта попросила: поговори со мной, мужики вокруг — дурни, хоть вой, давно душевного не находилось. Он поверил, растаял и растворился, и говорил без умолку обо всем: о своих мастерских, о друге-Прометее, о неверной жене, которая не понимает, что он ради нее… ну вот, что с ней сделать?! Рассказывал о мачехе, которая скинула его с Олимпа. Кузницу показывал. Он был яркий, солнечный, добрый. Даже слишком мягкий какой-то: руки — жесткие, а ласковые. Все вздыхал о войне Титаномахии: вот времена неспокойные… битва…

Минта слушала внимательно, гладила его по плечам каждый раз, как он приходил. Дарила сочувствие — щедро, без меры. Только встряхивала волосами, отгоняя наваждение: черная фигура в коридоре… черная фигура на колеснице…

— Они все так глупы, — шептала притомившемуся кузнецу, поднося ему воду, — не видят настоящей красоты. Не слышат силы. Разве стоит чего-то то, что открыто? Что можно увидеть глазами?

Как-то раз, полушутя, подала Гефесту идею: пошутить над женой и Аресом с золотой сеткой. Конечно, вряд ли воспользуется…, а вдруг.

…Афродита все-таки пришла. Бледная, грозная. Если только морская пена может быть грозной. Минта как раз поуютнее обустраивала свою укромную пещерку, когда Киприда ослепила красой окрестных ворон, с размаху вляпавшись белой ножкой в болотную тину.

— Ой, осторожно, — сочувственно сказала Минта, — тут такие места… неверные.

— Отпусти его, — сквозь зубы бросила Киприда.

— Ареса? Гефеста? Я сплю с обоими. И еще кое с кем. Время имен, о великая.

Она с нагловатой ухмылочкой выдержала режущий синевой взгляд.

— Ты, кажется, не поняла… тварь, — Минта заинтересованно подняла голову от охапки душистой травы. — Отпусти его, или даже не успеешь пожалеть. Я…

— Нашли на меня Аида, — томно попросила Минта. — Ка-а-акой мужчина… с Зевсом или Посейдоном будет слишком легко.

Судя по лицу Киприды — именно этим именем она собиралась внушать ужас в проклятую Минту. Это имя вообще легко внушало ужас — но раз уж так…

— Я убью тебя.

— Нет, — спокойно отозвалась Коцитида. — Не убьешь. Не ранишь. Знаешь, мужчины бывают в ярости, когда отнимаешь у них то, к чему они привязаны. Хочешь испытать ярость сразу двоих?

Да. Это было наслаждение. Златоволосая, прекрасная, с пятнами румянца, как от пощечин…

— Чего ты хочешь?

— На колени, — тихо, ласково сказала Минта. — Да, вот сюда, в грязь.

И улыбаясь, закивала в ответ на яростное:

— Ты никому не скажешь об этом!

Она не собиралась никому говорить. Ей нужно было для себя.

Наслаждаться воспоминаниями.

* * *

Она помнила их всех.

Зевс. Ах, как царственно, как величественно он уходил! Ступал — будто историю творил. Велик во всем, а уж на ложе — о-о-о-о! Ну конечно, ночь с невзрачной нимфочкой, плюнуть и забыть…

Ну, или еще раз вернуться, а потом забыть.

Или через два раза.

Оказывается, нимфочка понимает суть истинного величия. За это можно еще раз прийти. Ну, ладно, еще раз семь-восемь, а то Гера ревнует, хотя она ко всем ревнует, и правильно Минта говорит — чтобы ему баба указывала?!

Гера ломалась долго. Потом согнула колени неохотно, глядя с ненавистью. Минта ей весело объяснила: это — малая плата. Я с ним сразу расстанусь, ты не бойся, я ведь могла его заставить меня на Олимп взять, как Лето или как Ганимеда…

А Амфитрита плюхнулась в болото так шустро, что почти и удовольствия не доставила. Еще слезами заливалась. Скучная такая, даже странно, такой-то муж…

С Посейдоном было весело. Неожиданно — и весело. Он сам был громкий, вечно бухал хохотом, а еще любил брать ее в разных позах, она не возражала (хоть морским узлом завяжи!). Когда он вернулся к ней впервые — то сам был удивлен, потом смеялся, а потом, приоткрыв рот, слушал, как она на все корки ругает Зевса («И знаешь что, вот ты его во всем величественнее! Да, ты правильно понял! Во всем!») Слушал — цвел как лужайка в разгаре лета.

Даже жалко было оставлять.

Аполлон. Легко. Аполлон нуждался только в восхищении, и им она наполнила каждый свой взгляд, каждый жест… Кифаред отчаянно рвался прочь, и потому она находила большое удовлетворение в их встречах: словно каждый раз взнуздывала норовистого коня. Он слишком любил восхищение, Аполлон — и потому все приходил и приходил, пока не наскучил.

Гермес. Она дала ему провести себя. Потом оказалась с ним на ложе, признала его хитроумие — и подержала немного: чтобы понял, с кем связался. Гермесу она давала отдохнуть от себя самого. Маски плутовства, вечных новостей, воровства, торговли. От Гермеса она слушала о подземном мире, ахала, восхищаясь его смелостью: туда!