"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

— Что же ты не пьешь, царь мой?!

Застывшее, на миг дрогнувшее от гнева лицо Владыки. Ее крик:

— Тебе было мало? Мало меня?! Захотелось разнообразия, как Зевсу? Можешь пойти и полюбоваться на свою нимфочку — если, конечно, среди трав отыщешь. И со всеми остальными — слышишь, с каждой! — будет то же самое. С каждой, слышишь?! Можешь карать меня, но — с каждой! И если ты хотя бы попробуешь… посмеешь…

Крик, заглушенный его рывком навстречу. Не пощечиной — поцелуем. Одним, вторым, десятым…

Трава с именем нимфы дрожит на ветру — не хочет снить спальню Владык, переплетенные пальцы, смятые простыни, чашу с остатками раствора, забытую и треснутую, выброшенную на пол…

— О-о, Владычица!

Девушки хором лепечут что-то невнятное. Склоняются перед еще одной — шагнувшей на лужайку.

В зеленом хитоне. Медноволосой, улыбающейся.

Безбоязненно ступающей босыми ногами по зеленому ковру. Сминающей темно-зеленые, сладко пахнущие стебли.

Минта склоняется, стелется, брызгает соком — истекает кровью своей вечной, проклятой жизни.

Трава под ногами победительницы.

Радуйся, брат! (Деметра)

— Доченька… что, доченька?!

Кора отводит припухшие, покрасневшие глаза. Раньше не отводила никогда, даже когда впервые оттуда вернулась — наоборот, не могла насмотреться на мать, ловила её взгляды. А тут, уже месяц:

— Я пойду, мама? Да?

И убегает к нимфам, или, ещё того хуже, бродит в одиночестве по полям. Прячет глаза, прячется сама, и взгляды исподлобья полны тревоги и… опасения?

Будто чем-то провинилась перед матерью. Будто мать сейчас закричит, затопает ногами, ударит…

Царица подземного мира. Провинилась. Даже Мом-Насмешник не счёл бы это хорошей шуткой.

— Это он, да?! Что он сделал? Что наговорил тебе обо мне?!

— Аид?

Она стала звать мужа по имени. Прежнее «мой царь» вполовину не раздражало так, как это дурацкое, непонятно кем выбранное имя.

— Нет, он ничего… ничего не говорил, — голос становится выше, тонкие пальцы нервно комкают ткань расшитого цветами хитона. — Это просто… ничего. Я пойду, да?

Мотыльком порхает к двери — не давая матери всласть налюбоваться своим смыслом жизни, оставляя тревогу и пустоту.

Деметра кусает губы, чтобы не дать прорваться горькому вою. Ломает пальцы — не дать им вцепиться в плечо ее единственной дочери, встряхнуть, спросить…

Дочь сама не своя вот уже месяц, с возвращения из подземного мира. То вся светится счастьем свидания с землёй, охотно раздаривает весну направо-налево — а то вдруг начнёт рыдать у себя в покоях. Мать обходит стороной, как зверя дикого. Спрашивала у нимф-подружек — так что с них взять, балаболок, они только и заметили, что «Да-да, она теперь очень много смеётся, радостная! Только — ой! Точно, она ещё и плачет иногда. То есть, почти каждый день. И меньше танцует, а только сидит, смотрит, улыбается странно…»

По утрам у дочери наигранная улыбка и опухшие глаза. И вечное: «Мама, я пойду? Да?» Кора, любимое, нежное, единственное дитя — утекает водой сквозь пальцы… Из-за него — кто б сомневался, что из-за него. Гера верно говорит: если что-то случается, стало быть, он руку и приложил, кто ещё?

А ведь я его выловлю, — думает Деметра, сжимая сильные, гибкие пальцы. Идёт по светлым, увитым зеленью покоям, а кажется — что по темным переходам того, чужого мира. Нужно будет — и спущусь, думает Деметра. Шлем не поможет — за горло схвачу. Тогда, в кромешном ужасе той свадьбы, когда Кора до хрипоты рыдала неделями — тогда меня держали Афина, и Гера, и Артемида еще была, кажется. Всё шептали глупое — про волю Зевса, закон какой-то, наказания… И я сама была оглушена своим горем, но теперь — другое, и пусть он хоть три сотни раз имеет право, пусть — муж, царь, клятва с гранатом, но за дочку я его…

Цветы в её любимом покое приувяли — вот первое, что бросилось в глаза. Алые розы, увивавшие стены, почернели лепестками, будто их коснулось безжалостное, ледяное дыхание. Видела я такое, — мелькнуло в голове у Деметры, пока она смотрела на огонь. Тот не желал сворачиваться в очаге домашним рыжим зверьком — метался диким, багряным хищником.

— Сними эту свою штуку, — горло пересохло, каждое слово впивалось в гортань терновой иголкой. — Думаешь, не вижу?

Когда у стола появилась черная фигура, по спине побежал противный холодок чуждости. Афродита как-то призналась, что у неё такое при виде змей…

В светлом покое, увитом розами и зеленью, у очага, выложенного белыми камнями, за лёгким резным столиком он правда смотрелся чуждо, с чёрным шлемом под рукой.

Он вообще всегда везде смотрелся чуждо — может, только, среди чудовищ подземных ко двору пришёлся. С этой своей манерой горбиться, темнотой в глазах, мрачной миной, холодным голосом…

— Радоваться я тебе не предлагаю.

Радоваться?!

Крик удалось задавить не с первого раза. Он рвался из груди обезумевшей птицей из клетки, и выходило — то шипение, а то вообще не пойми что:

— Что ты… что ты делаешь в моём доме?! Ты…

— Это ненадолго. Скоро я покину твой дом. И прости мне моё появление. Если бы я явился со свитой и как Владыка — об этом стало бы известно Зевсу. Пришлось бы сначала отправляться с визитом к нему. Да и жена бы узнала…

— А ты не хочешь, чтобы она знала?

— Нет. Я не хочу.

Он смотрел на свой шлем — будто помнил, что Деметра не выносит его взгляда. Ну, ладно, сказала она себе. Чуть расслабила плечи. Как там говорила Гера? Надо держать лицо. Подошла, опустилась в кресло напротив: раз он не как Владыка, стало быть, можно без поклонов, фальшивых улыбок… даже можно слова выцеживать сквозь зубы:

— Зевс сейчас пирует. Как начал, так и не останавливается. После победы над Гигантами…

И впервые взглянула на его отрешенное лицо, и изморозь вдоль спины пробежала быстрее. Деметра поплыла, провалилась в память времен Титаномахии. Острые скулы, брови вразлёт, по смертному времени — чуть за тридцать, волосы перехвачены простым шнурком… Но он же был старше, когда она видела его в последний раз? Ещё всё досадовала: старик по сравнению с Корой. А сейчас он моложе Зевса с виду, а значит — он чувствует себя молодым, вот только что могло…

— Война