Кому много дано, книга 3 - Яна Каляева

Но сейчас не до этого.

Прямо сейчас главная проблема — передо мной. Стоит, понурив длинные оттопыренные уши…

— Ну вот нахрена, Степан? Чем они тебя запугали или купили? Что там такого, от чего я не мог бы тебя защитить, если бы ты мне сразу все рассказал? Или чего тебе не мог бы дать сам Строганов?

— Так не было ж тебя… — блеет Степка. — Ты уехал на Рождество и никто не знал, вернешься ли. А я… то есть мы с Вектрой… попались, в общем, на взломе одном. Даже не хотели ничего такого особенного, проверяли просто, получится ли. Сто раз получалось, а тут вдруг попались. Ну Карась мне и говорит: или на каторгу едешь в три дня, или… И Вектру он тоже на каторгу заслать мог!

— А ты мне тут защитником прекрасной дамы не прикидывайся! Всех девчонок достал уже, липкий вонючий гоблин… Кто-то из вежливости с тобой иногда разговаривает, а ты уже воображаешь…

— Из вежливости? Правда?

Степка выглядит еще более потерянным.

Коротко трясу головой. Куда-то не туда меня занесло. Это все сейчас не важно. Важно — что я с этим гаденышем сделаю.

Черт, а ведь я впервые напрямую сталкиваюсь с предательством. Такого ни в прошлой жизни не было, ни в этой. Враги были, да, и сейчас есть, но вот чтобы друг оказался… вдруг… такого со мной не бывало. На редкость мерзкое ощущение, словно в дерьмо наступил.

Предательство прощать нельзя.

Все должно иметь свою цену.

Но я никогда никого не избивал, в смысле не в драке, а вот так… Ну какая с этим хлюпиком может быть драка? Магию свою он против меня применять зассыт, а сам по себе — слабак…

Но мне не обязательно работать кулаками. Есть куда более чистое средство. Вот как Фаддей Гнедич ходил живым, чего-то там даже рассуждающим зомби. А у этого говнюка что в основе? Жадность? Неуверенность? Жалкая, отчаянная жажда принятия? Я быстро выясню…

Правда, требуется согласие. Но его добиться нетрудно — надо только предложить еще более неприятную альтернативу…

— Строганов, ты п-помнишь, что ты мне должен? — шепчет Степка. — Великий долг за тобой, неужто з-забыл?

Да, я забыл. Но это правда. Долг… за спасение жизни. От лезвоящера, который чуть меня не сложил, но Степка успел его сломать. Было такое.

Строгановы всегда платят свои долги.

Плохо, что я забыл. Такие вещи всегда надо держать в голове. Учту на будущее.

— Да, за мной великий долг, — мой голос для меня самого звучит как чужой. — И сейчас я его верну. В обмен на то, что ты однажды спас мою жизнь, я не стану покушаться на твою. Вообще тебя не трону — ни физически, ни магией. Я даже упрекать тебя не буду, ни одного слова тебе не скажу. И никто тебя не тронет в этой колонии. И ничего не скажет тебе — совсем, никогда. Воспитанники и воспитанницы, которые не захотят превратиться во врагов дома Строгановых, не будут иметь с тобой ничего общего. Даже разговаривать не станут. Такое мое решение и мое слово.

— Это все? Я могу идти? — шелестит Степка.

Чуть не отвечаю «да делай что хочешь, мне плевать».

Я же решил — ни слова больше. Никогда. Тотальный бойкот.

Молча отворачиваюсь и выхожу в холл.

* * *

Ребята возвращаются с пробежки и цепочкой вбегают на спортплощадку. Гундрук командует подход к турнику. Начинает Тихон, после десятка подтягиваний он проворачивает сальтуху и замирает на пару секунд в эффектной горизонтальной стойке на вытянутых руках. Потом все по очереди принимаются демонстрировать, кто что может, сохраняя на лицах тщательно выверенное небрежное выражение — мол, ерунда какая, мне это ничего не стоит, я могу еще и не так… Одни пока просто отжимаются, другие выдают прямые и обратные сальто, повороты и стойки — кое-кто даже на одной руке. Небрежное выражение большинству становится сохранять все труднее. Гундрук наблюдает за каждым и выдавает комментарии:

— Саратов, если еще подкачаешь бицуху, сможешь три раза проворачиваться… Вовчик, спину прямо! Сколько тебе повторять, идиота кусок, не разогнешься же потом. Аверка, зря с комплексом на пресс сачкуешь, без него базу не выдашь… Серый, ты если курить не бросишь, так и будешь задыхаться на пятом подъеме. Эй ты, гений, куда без разминки попер, у тебя что, связки казенные?

Забавно, что во время тренировок Гундрук почти перестал материться. Даже когда он говорит обидные вещи, к нему прислушиваются — и не потому, что он любому способен вломить по первое число. Он, конечно, способен, но не в этом дело. Орочья боевая магия — это интуитивное понимание работы тела, его сильных и слабых сторон, ощущение каждой мышцы и связки. Как выяснилось, тел других оно тоже касается.

Для летних занятий физкультурой воспитанникам выдали форму — шорты и майки с рукавом, которые в моем мире называют футболками, а здесь они, разумеется, лаптышки. Те из парней, кто уже может похвастаться видимым мышечным рельефом, как бы невзначай их поснимали — ну, жарко ребятам сделалось сибирской весной. Высыпавшие по каким-то своим делам на крыльцо девчонки в сторону турника старательно не смотрят, но все время хихикают и толкают друг друга локтями.

С девочками Гундрук тоже занимается. Те из них, кто был полноват или сутулился, подтянулись и выпрямились, стали более уверенно двигаться и чаще улыбаться.

Слышал на днях, как один охранник жаловался другому, что воспитанники стали плохо покупать контрабандные сигареты, бывшие для персонала стабильным источником левого дохода.

Один Степка в этом празднике спорта не участвует, понуро сидит в углу, делая вид, будто читает учебник. Хотя занятия идут каждый день по расписанию, в официальной учебной сетке их нет, Гундрук преподавателем не числится, а значит, общаться со стукачом и предателем не обязан.

* * *

— Всем спасибо, урок закончен, — говорит Немцов и выходит из зала для занятий магией.

Напряженный он какой-то в последнее время… А впрочем, не только в последнее.

— Егор, поможешь мне прибраться тут? — спрашивает Аглая.

— Конечно, без проблем!

Уборки не так уж много — по залу разбросаны обрывки тряпок и клочки поролона, которые в начале занятия были манекенами для отработки ударов. Собрать их в мусорные мешки — минут десять работы. Аглая просто нашла предлог поболтать со мной наедине. Что ж, давно пора. Пока Вектра оставалась здесь, мы