Необычные истории старого Дома - Юлия Чернухина

до Совы – и давай ей клюв на сторону сворачивать. Сова неуклюже пыталась вырваться, ненавидяще вращая огромными желтыми глазами на обидчика и стараясь при этом разодрать мощными когтями шкуру Лёвы.

Не тут-то было. Лёва не на шутку разозлился и уже почти завязал Сову морским узлом, да так, что снаружи только глаза и остались.

– Я тебе покажу второй вариант! Ты у меня сама ментально удавишься! – разошелся Лёва. – Хозяина трогать не моги! – И продолжал что-то там выкручивать Сове, хотя она давно уж и глаза закатила.

– Всё, хватит, – прохрипел Соловей, – прощенья просим. Это травма у нее душевная. Бывший ее, тоже ученик, в мирской жизни прапором был. Ну, пил много, от этого и понесло не туда. Пришлось распылить на молекулы. А она молоденькая была, горячая, вот и не простила самой себе его смерти. Поэтому и стала такой, почти как прапор, только все-таки положительной: вреда не делает. Но за развоплощение всегда горой. Так-то, – закончил историю Соловей.

– Ладно, отпущу, – растрогался Лёва. – Только пусть про Олега больше так не говорит.

– Кхе-кхе, – прокашлялась Сова, потихоньку развязывая конечности, – опять клюв под штопор отрихтовали, опять к косметологу идти. А это денег стоит, между прочим! – с запалом выкрикнула она.

– Ну коли так, я поправлю, – вмешался Отрывкин и щелкнул пальцами.

Никто сказать ничего не успел. Сова распрямилась вся, потом ее опять всю скрючило, протащило по полу и шарахнуло о край шкафа. На этом и закончилось.

Через пять минут, кряхтя и постанывая, Сова выпрямилась, встала на ноги, покрутила головой на сто восемьдесят градусов, пощупала клюв: он стал будто новый и даже как будто отполированный – высший Совиный шик.

– Сойдет, – сказала Сова, – но могло бы и не сойти. Ты, Отрывкин, поосторожнее, магия все-таки, – почти просительным тоном произнесла она.

И в их отношениях это было уже прогрессом.

Глава 12. Вон!

Ну что, господа преподаватели, программу составили? Что зря время тянуть? – бодро произнес Отрывкин. – Кстати, почему вы всё время птицы? Вы ж говорили, что люди.

– Привычка, – сказал Соловей.

– Так удобнее, – добавила Сова.

– Ага… – глубокомысленно произнес Отрывкин. – А меня, знаете ли, человеческий облик устраивает, не хочу перевоплощаться.

– А тебе и не придется, – хохотнул Соловей, – ты и так в двойном экземпляре всегда присутствуешь, – покосился он на Лёву.

– Попросил бы… – лениво оскалился Лёва. – Я вам не подопытная зверушка. А самостоятельная личность. На службе у Олега, – добавил он.

– Всё, дискуссии не по поводу закончены. Что там у нас по программе? – прекратил разгоравшийся спор Отрывкин.

– Тортило́вич, – мрачно сказал Соловей. – Ты с ней повежливее. Она тетка умная. Медлительная, правда. Но свое дело знает. И не слишком ее расстраивай.

– А то что? Кинется в пруд? – хохотнул Отрывкин.

– Откусить может. Всё, что на глаза попадется, – сказал Соловей.

И он так мрачно это сказал, что Отрывкин поверил сразу и даже представил. А представив, содрогнулся.

– А ее вообще можно до занятий допускать? С такими-то повадками? И что она, кстати, преподает? – заинтересовался Отрывкин.

– Умение владеть эмоциями, – еще мрачнее сказал Соловей.

– А сама-то умеет? Судя по ее пристрастиям… – засомневался Отрывкин.

– У каждого свои недостатки, – меланхолично произнес Соловей фразу из старой комедии[2].

– Вы что, опыты надо мной ставить решили? – завелся с полпинка, как старый драндулет, Отрывкин. – Приползет черепаха какая-то трехсотлетняя и оттяпает у меня – не знаю, что она там оттяпает, но не дам! – Он заводился всё больше.

Дом начал поскрипывать, книги на полках захлопали страницами, а в прихожей совершенно уже неожиданно пошел снег.

– Тихо! – очень громко сказал Соловей. – Никто калечить тебя не собирается. Учись хорошо, и всё будет в норме.

И тут в дверь будто начали скрестись.

– Это что? – нервно спросил Отрывкин.

– Не что, а кто, – поправила Сова, отлипая от зеркала, перед которым прихорашивалась с обновленным клювом. – Твой препод, Тортилович, скрипит.

– А по-другому она не может оповестить о своем прибытии, кроме как дверь до дыр проскребать?

– Может, – легко согласилась Сова, – она многое может. Но тебе это не понравится.

– Заходите! – громко и несколько поспешно крикнул Отрывкин.

Сначала из прихожей донесся странный шелест-скрип, потом слоновий топот и резкий скрежет когтей по полу, будто хотят быстро затормозить – например, перед дверью. Скрежет прервался сильным ударом чего-то мощного о дверь. Дверь затряслась, но выдержала (дедуля знал толк в надежный вещах).

Все переглянулись, но улыбаться поостереглись: мало ли что почувствует магистр Тортилович сквозь дубовые двери.

– Впустить! – приказал дверям Отрывкин.

Двери мягко приоткрылись, и в дверном проеме показалась туша огромной старой черепахи, не меньше метра в диаметре.

«Хорошо, что двери двойные, – подумал Отрывкин и сразу, без перехода: – Откусить может всё что угодно, это уж точно!»

Тортилович, или Тортилла между своими, вползла в комнату.

– Ну вот и я, – удовлетворенно сказала она. – Отрывкин, к доске!

– К какой? – мрачно спросил Отрывкин. – Вы, мадам, помещения перепутали.

– Я никогда ничего не путаю! – рявкнула черепаха. – Сел в кресло и слушай, а потом – к доске!

– Уважаемая, с ним так нельзя, – решился чирикнуть Соловей. – Он абитуриент особый, подход к нему нужен свой. А то как бы чего не вышло.

– Я запомню, – с угрозой произнесла Тортилла. – А теперь…

– …водные процедуры, – пробормотал под нос Отрывкин, и все, кто услышал, засмеялись.

Тортилле это не понравилось, и она насупилась, но продолжила:

– Я вас научу сдерживать эмоции при обращении с Магией. – Именно так и сказала: с Магией. С большой буквы. – Вы научитесь пользоваться эмоциями так, чтобы Магия не приносила вреда. А это и есть наша главная задача: не навреди.

– Стоп, – сказал Отрывкин, – это принцип в медицине – «не навреди».

– Я не давала вам слова, абитуриент! – загрохотала черепаха. – Хотя уже студент.

– Не орите на меня! – начал закипать Отрывкин. – Вы мне никто, чтобы голос повышать! – И обратился к Соловью и Сове: – Что скажете? Сто́ящий она преп, чтобы терпеть вот это вот всё?

Соловей с Совой переглянулись и хором ответили:

– Она – из самых старых адептов.

– А кроме старости, у нее еще что-то есть? Преподавательский талант? Научить она может чему-нибудь?

На это птицам ответить было нечего.

– Ясно, – резюмировал Отрывкин по научной привычке подо всё подводить базу и делать обоснованные выводы.

– Мадам, вряд ли вы меня чему-то хорошему научите, а плохому я и сам могу. Поэтому не нуждаюсь ни в вашем обучении, ни в вашем присутствии. За сим не смею задерживать. Вон! – заорал Отрывкин.

И черепаху как ветром сдуло. Была – и нет.

Отрывкин с негодованием обернулся к птицам.

– Это ваш продуманный план? Чем еще порадуете?

Птицы сидели ни живы ни