Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

смеялись, махали ему руками, звали его. Аня держала в руках большую ракушку и кричала: «Папа, смотри, какая красивая!» Лера стояла рядом, улыбалась той своей взрослой, чуть насмешливой улыбкой, и говорила: «Ну, пап, ты чего застрял? Иди к нам!» Елена просто молчала, смотрела на него тёплым, любящим взглядом, и в этом взгляде была вся та нежность, которую они растеряли за последние годы, но которая никуда не исчезла, просто затаилась глубоко внутри. Он тянулся к ним, хотел шагнуть на песок, но песок был мокрым и холодным, и вдруг на месте пляжа оказывался океан, а они стояли на волнах, всё дальше и дальше, и их лица расплывались, превращаясь в белые пятна, и голоса становились тише, пока не затихали совсем. Он просыпался от холода и осознания, что они утонули. Все трое. Его жена, его дочки — утонули в ледяной воде, и он не смог их спасти, даже не смог найти их в тонущему самолёте. И в этот момент Дмитрий не хотел жить. Он хотел, чтобы волна накрыла его с головой, чтобы вода заполнила лёгкие, чтобы он перестал дышать и провалился в ту самую тишину, о которой так много думал последние годы. Смерть не казалась ему страшной. Она казалась облегчением. Избавлением от этой боли, которая разрывала грудь изнутри, от чувства вины, которое въедалось в сознание острее любой морской соли, от пустоты, в которую провалилась его жизнь. Лёжа на дне плотика, скрутившись в позу эмбриона просто ждал. Ждал, когда волна будет сильнее, когда вода нальётся в нос и рот, когда он перестанет бороться и просто уйдёт вниз, в глубину, туда, где нет ни боли, ни сожалений, ни этой разрывающей пустоты. Но волны не слушались его желаний. Они продолжали свою бесконечную пляску, поднимая и опуская плотик, но не переворачивая его. Дождь постепенно стихал, превратившись из ливня в мелкую, нудную морось, а потом и вовсе прекратился. Небо начало светлеть — не намного, только на самую малость, но Дмитрий, лёжа с закрытыми глазами, почувствовал это изменение. Глядя на это небо не чувствовал ничего. Ни страха, ни надежды, ни даже той холодной тоски, которая терзала его последние часы. Только пустота, огромная и всепоглощающая, как сам океан. Он закрыл глаза снова. Вода вокруг больше не хлестала через борт, кажется шторм начал понемногу затихать, хотя волны по прежнему были достаточно высоки. Плотик внезапно мягко ткнулся во что-то твёрдое, скребя об него резиновой стенкой. Дмитрий решил сначала, что это часть его бреда, но в этот момент накатившая волна особенно сильно ткнула его и послышался характерный звук — громкий, шипящий, похожий на то, как спускает воздух из автомобильной шины, какой заставил его поверить в то что твёрдая поверхность рядом не бред. Приподнявшись, руками в темноте нащупал выступавший из воды скалистый участок, судя по объёму довольно широкий. Он были мокрыми, покрытыми слоем зелёных водорослей и мелкими ракушкамиплотик прокололся. Острый край скалы прорезал резину, и воздух выходил теперь с этим ужасным, змеиным шипением. И в этот момент страх вернулся. Настоящий, животный страх смерти, который был сильнее любой усталости, любой апатии. Дмитрий дёрнулся, сел, руки его сами нашли прокол — он зажал его ладонью, чувствуя, как воздух вырывается между пальцами, как плотик медленно, но неумолимо сдувается. Это был его последний шанс. Если плотик утонет, он останется висеть на этом скалистом выступе, и волны смоют его, как ненужный мусор. Но выбора не было. Собрав все силы, которые у него ещё оставались, он отпустил место прокола, поняв, что это бессмысленно — воздух уже почти вышел, плотик превратился в мокрую тряпку. Неловко, как тюлень, ухватился за скалу пальцами, подтянулся, ноги нащупали опору, сверху образовалась отполированная волнами, что-то вроде каменной площадки, к какой он с трудом дополз, обдирая кожу на руках и ногах об острые края. Он упал на неё, сил двигаться уже не было, решив что пусть теперь будет, как будет, если его смоет волна, значит так тому и быть. Он лежал на камне, прижавшись щекой к его поверхности и закрыл глаза, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце. Оно билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Сил больше не было — ни на что и тут же произошёл провал в забытье, в глубокое, тёмное ничто, где не было ни снов, ни мыслей, ни боли. Просто пустота. Благословенная пустота.

Очнулся он от света. Не яркого, мягкого, какого-то тёплого света, который проникал сквозь бумажные стены, заливая всё вокруг золотистым, чуть розоватым сиянием. Дмитрий долго не мог понять, где он находится. В глазах всё ещё стояла темнота океана, в ушах шумели волны, но тело лежало на чём-то твёрдом и ровном, а сверху было тепло и сухо. Моргнув несколько раз, пытаясь сфокусироваться, и постепенно перед ним стала проявляться картина. Он лежал на полу, покрытом плотными циновками из тростника. Они были жёсткими, но приятно шершавыми, и пахли сухой травой. Циновки вокруг были уложены ровными рядами и казались сделанными с невероятной аккуратностью — каждая полоса плотно прилегала к другой, без единого зазора. Над ним был — невысокий потолок из тёмного дерева, с открытыми балками, на которых виднелись следы резьбы. Стены, через которые проходил свет, были сделаны из белой бумаги, натянутой на тонкие деревянные рамки. Очень были похожи на типичные японские сёдзи — раздвижные перегородки, которые впускали в комнату мягкий, рассеянный свет, не ослепляя, а словно обволакивая всё вокруг невесомым сиянием. Дмитрий медленно повернул голову. В комнате больше ничего не было — ни мебели, ни вещей. Голые стены, пол, потолок. Только в углу стояла невысокая подставка из тёмного дерева, на которой лежал сложенный кусок ткани — похоже, одеяло или плащ. Рядом с ним — деревянный поднос. На подносе стоял небольшой кувшинчик из тёмной, почти чёрной глины, без всяких украшений, с широким горлышком. Рядом с ним — две мисочки: одна с белым, рассыпчатым рисом, который пах необычно, свежо и тепло, как будто его только что сварили, и вторая с куском отварной рыбы. Рыба была бледной, почти белой, с тонкой розовой прожилкой, и от неё пахло морем и чем-то ещё, незнакомым, но не противным. Он попытался приподняться на локте — и понял, что лежит совершенно голый под тонким, цветным одеялом. Тело было чистым, насколько он мог судить — морской соли на коже почти не чувствовалось, только лёгкая стянутость, как после долгого купания. В комнате пахло чем-то травяным,