Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

горьковато-сладким — то ли дымом, то ли благовониями. Он оглядел себя: всё его тело было покрыто мелкими ссадинами и синяками, на руках и ногах виднелись глубокие порезы от камней, но они уже не кровоточили. Кто-то перевязал их чистыми полосками белой ткани — аккуратно, ровно и довольно профессионально. Он сел, с трудом согнув одеревеневшее тело. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Во рту было сухо, как в пустыне. Язык казался распухшим и чужим, нёбо — наждачной бумагой. Внутри глиняного кувшинчика была обычная, пресная вода. Он медленно взял его и поднёс к губам. Она была тёплой, чуть горьковатой, но это была вода — чистая, живая вода, и Дмитрий пил её жадно, не чувствуя вкуса, просто глотая спасительную влагу, пока кувшин не опустел, а потом поставил его обратно на поднос, чувствуя, как вода разливается по телу, как уходит та жуткая сухость, что мучила его в океане. И только после этого он посмотрел на еду. Рядом лежали бамбуковые палочки и больше никаких столовых приборов. Палочками он ест не умел, поэтому пришлось просто зачерпывать рис пальцами и отправлять в рот. Он был тёплым, мягким, почти сладким на вкус. Рыба была варёной, пресной, с едва заметным привкусом морской соли, и он съел её целиком, облизнув пальцы, как ребёнок. После, посмотрел на раздвижные двери. Сёдзи были прикрыты — он мог только догадываться, что за ними находится. Но свет, проходивший через бумагу, был утренним, неярким, и где-то за стеной слышались звуки: тихие голоса, какие-то ритмичные удары, похожие на то, как рубят дрова, и резкий, гортанный крик птицы, которой он никогда не слышал раньше. Дмитрий попытался встать. Ноги дрожали, подкашивались, поэтому пришлось сесть. Сильно внезапно захотелось в туалет по малой нужде, но чтобы облегчить мочевой пузырь, нужно было выйти наружу, а он совершенно голый, в незнакомой комнате, в незнакомом месте, и ничего не понимал. Где он? Кто его спас? И куда он попал? В этот момент одна из бумажных дверей с лёгким шелестом отодвинулась в сторону. Дмитрий вздрогнул и повернулся. На пороге сидела на коленях женщина. Она была невысокой, с тонкой, почти хрупкой фигурой. На ней было одето простое хлопковое кимоно в мелкий голубой цветочек с белыми и розовыми прожилками — выцветшее, но чистое, подпоясанное широким поясом, который обхватывал её талию. Женщина была уже не молодой, на вид лет пятидесяти с хвостиком, с лицом, покрыто тонкими морщинами, как паутинка, особенно вокруг глаз и губ. Её чёрные волосы, уже с заметной сединой, были собраны в аккуратный пучок на затылке, заколотые деревянной шпилькой и лишь несколько непослушных прядей выбивались и обрамляли её лицо. Глаза у неё были тёмными, почти чёрными, с каким-то особенным, глубоким блеском, и они смотрели на Дмитрия с любопытством и одновременно с сочувствием. Она держала в руках какую-то одежду. Низко поклонившись, она встала, подошла к нему чуть ближе, присела снова на колени и аккуратно положила её на пол рядом с ним, потом сложила руки перед собой поклонилась ещё раз, сказав что-то на своём языке. Дмитрий не понял ни слова. Язык был певучим, с мягкими, тягучими гласными, с какими-то гортанными нотами, которые он никогда не слышал. Женщина повторила, чуть медленнее, словно пытаясь донести до него смысл. Дмитрий покачал головой:

— Я не понимаю. Простите. Я не понимаю вас.

Женщина чуть наклонила голову набок, всматриваясь в его лицо, и вдруг улыбнулась. Улыбка была тёплой, даже немного смущённой. Она указала пальцем на одежду, потом на него, потом показала жестом, чтобы он оделся. Дмитрий понял, кивнул. Женщина снова поклонилась — быстро, почти незаметно, и поднявшись на ноги отступила за дверь, оставив её чуть приоткрытой. Он развернул вещи, там было простое, тёмно-синее, почти чёрное кимоно из грубой хлопковой ткани, такие же хлопковые штаны — широкие, мешковатые, которые завязывались на поясе, и что-то похожее на деревянные сандалии. Всё это было старым, поношенным, но чистым, аккуратно постиранным, и пахло тем же травяным ароматом, что и всё вокруг. Интересно, а что стало с его вещами в каких он был в море?— Подумал Дмитрий одеваясь. Руки его дрожали, пальцы не слушались. Штаны завязывались на поясе — на удивление удобно, мягко. Сандалии оказались простыми: деревянная подошва с двумя ремешками, и он с трудом натянул их на ноги, чувствуя себя нелепо, как человек, который надел чужую одежду на карнавал. Но это было лучше, чем быть голым. Он отодвинул сёдзи и вышел наружу. Свет ударил в глаза, тёплый, золотистый, и он зажмурился на несколько секунд, привыкая. Когда открыл их снова, то увидел двор. Небольшой, ухоженный, засыпанный мелким белым гравием, на котором были аккуратно проложены тропинки из плоских камней. Вдоль стен — низкие деревянные постройки с такими же бумажными окнами, похожие на ту, в которой он очнулся. В углу двора стоял небольшой каменный фонарь, покрытый мхом, и небольшая роща — несколько деревьев с тонкими, изогнутыми стволами и яркими, почти розовыми цветами. Цветы пахли сладко, нежно, и этот запах был настолько неожиданным после запаха океана, что у него закружилась голова. Это цвела сакура. Цветущая сакура. Он видел это дерево только на картинках, в фильмах, но никогда не представлял, что цвет его лепестков может быть настолько живым, настолько ярким. Двор был обнесён высоким деревянным забором из досок, по центру которых были резные ворота. Они были искусно украшены резьбой — сложным орнаментом из листьев и цветов, выполненные с невероятной аккуратностью и любовью. Дмитрий, как мастер по дереву, не мог не заметить эту резьбу. Он подошёл ближе, провёл пальцами по линиям, чувствуя каждую выемку, каждый изгиб. Резьба была глубокой, чёткой, но не грубой — она была мягкой, плавной, словно вырезана не стамеской, а самой природой. «Кто это сделал? — подумал он. — Кто способен на такое?» Он обернулся, оглядывая двор. По двору ходили несколько человек. Двое мужчин, одетых в такие же простые одежды, как у него, с широкими чёрными головными уборами, похожими на перевёрнутые чаши, тащили к дому мешок с чем-то тяжёлым, переговариваясь между собой низкими, отрывистыми голосами. Женщина в голубом кимоно — та самая, что принесла ему одежду, — сидела на пороге соседнего дома с лёгкой улыбкой глядя на него. Другие люди, проходящие мимо, тоже кивали ему, кланялись — коротко, почти небрежно, но с уважением. Дети — двое мальчишек лет по восемь-десять, с выбритыми передними частями голов и чёрными волосами, собранными на затылке