Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

и начались те три страшных года. Без лета. Кто говорит потому, что царь не настоящий был, Годунов то. Он же не от рода Рюрика. — Смотрел в землю старик и говорил. — Кто еще чего говорит. В общем. Мы тут в Холме про себя решили, что это врата в царство пекельное открылись и бесы оттуда повылазили на землю нашу.

— Ага. И дальше чего? Неужто не ходил никто?

— Ходил. И не один. Уже по весне. — Старик плечами пожал. — Ну, место как место. Страшно только. Деревья поваленные. Сожженные, ну и там, в центре,служилые говорят, как бочку большую с порохом рванул кто. То не знаю, я порох отродясь не жег. Не ведаю, как оно. Батюшка наш, царство небесное ему, замученному иродами проклятыми лисовчиками, он крестный ход собрал. Прошли мы кругом церковь, а потом весь Холм. Ну и как-то… Как-то успокоилось все. А потом с каждым годом все хуже и хуже…

— А как Лисовский про это место узнал?

— Да как, государь…– Вздохнул старик. — Молва, она далеко идет. Пришел и сразу туда.

— А кости там откуда? Он же у вас пару месяцев всего.

— Кости? — Тяжело слова выговаривать приходилось старику. — Да кто его знает. Думаю, они же там с самыми близкими пиры устраивали. Чаны тут. — Он махнул рукой во двор воеводский. — Чаны стояли. В них вываривалось мясо. Может… Может и туда кости носились. Я не знаю. Там — то до этого лес да болото были. Особо не лазил никто и никогда. А потом… Потом тоже не ходили, страшно было. Да и из города не уйдешь особо. Лисовчики убьют.

— Понятно. — Уставился я на него, добавил. — В общем старик. Ты собирайся и туда. Людям моим покажешь…

Подозвал пару человек из сотни Якова, пояснил им что и как. Они закивали.

Климент Дубля был отправлен, а я занялся делами по управлению воинством, перепиской, посыльными. Переоделся только перед всем этим и в баню сходил быстро обмыться, чтобы запах сотен трупов смыть. Отобедал и за труды свои.

Примерно в этот же день. Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Степан Андреевич Валуев ждал в сенцах. Это так же можно было назвать притвором. Помещение, предвещающее вход в основной зал. Там сейчас собирались люди, сход Псковской знати, а как сейчас было принято говорить, сенаторов Рес-публиции.

А само здание было этаким увеличенным двором собраний. Во Пскове, как он знал, многие вещи принимались людно. Народ собирался на площади старого города у кремля, или после богомолья, иногда перед ним, подле Троицкого собора. Ну а если вопрос касался больше торговли, то на торговом сходе, на площади у старых торговых рядов.

А здесь важно, чинно, в палатах.

Конечно в Московских он не был, все больше на севере служил службу. Но полагал, что там, в стольном граде всей Руси, как-то схоже все происходит. Если нужно людей собрать. Опять же Земский Собор, которым царя выбирал в тяжелую пору.

Но внутри сеней убранство было конечно обычное. Большое пространство, схожее с притвором церквей, в которых он был. Лавки по стенам для ждущих. Мрачно, окна маленькие, только наверху. Зимой еще и холодно. Топилось только центральное помещение.

Но сейчас Валуеву было плевать. Его привели, усадили, окружили охраной и он, подремывая с тяжелой дороги, сидел и ждал приема. Судя по сказанному ему, ответ держать перед сенаторами.

Приняли его странно. Поначалу еще в Острове, куда он мчался во весь опор и чуть не загнал всех трех лошадей и самого себя, к нему отнеслись с невероятным сомнением. Судя по перетолкам и разговорам, тамошний воевода подумывал, а не повесить ли его. Не повесили, потому что до него, буквально с отрывом в пару часов, примчался изможденный гонец из Великих Лук, от засевших там людей с сообщением. А Валуев, в целом, дублировал это сообщение, и еще говорил о том, что видел того самого москаля, именующего себя, не много не мало, государем московским и русским, говорил с ним, многое почерпнул, расспросил, разузнал, и только тогда умчался сообщать на север.

Воевода хмурился, сопел. Кто он был, Степан Андреевич точно не знал. Раньше были здесь люди более менее верные Шуйскому, когда все это завертелось, потом их сменили Тушинцы. И кое кого Валуев знал. Но с приходом на север Лисовского, некоторые воеводы полетели вместе с их головами. И этот был какой-то совсем новый. Вероятно из лисовчиков. Выслушал еще раз, покряхтел, подумал, и изобразив гримасу пренебрежения, отпустил.

— Во стольном граде Пскове разберутся.

С каких пор Псков стал столицей, Валуев решил не уточнять. Видимо Рес-публиция, и этим все было сказано. Раз отдельное государство, то торговый город ее центр. Не по-русски как-то, не по-людски. Как у немцев. У них же Ганза, это союз не земель, а городов. Неужели и здесь то же самое.

Не зря государь московский, хоть и молодой, но говорил об этом все. Предвидел.

Из Острова с малым отрядом они конно донеслись до Пскова.

Здесь все было несколько проще с одной стороны и сложнее с другой. Принять его решили почти сразу. Никто не думал выдать ему плетей или повесить, а может пустить на совет или может кинуть к голодным псам, пускай порезвятся. Как только услышали про московского воеводу, отбившего Смоленск у ляхов, сразу заинтересовались. Только все эти слова говорил уже не Валуев, а посланные с ним из Острова люди.

А теперь вот в окружении приехавших с ним и прибившихся в последние часы, он сидел и ждал. Все ждали.

За массивными дверями, защищаемыми четырьмя чудаковато одетыми в длинные плащи поверх привычных кафтанов, стрельцами, происходил спор. Валуев поначалу попытался прислушаться о чем там люди говорят. Его клонило в сон. Все же несколько дней в седле давали о себе знать. Он несся что есть сил, торопился как мог. Как того потребовал государь московский. Все выполнил, и вот он здесь.

Наконец-то ударил колокол. Небольшой, висящий внутри. Это значило, что им пора заходить.

Да, тут помимо них пытались прорваться еще какие-то люди. Просочится в сами сенцы. Просители, торговцы вероятно. Валуев не очень понимал что тут происходит. Но, ввиду важности собрания, посвященного вторжению московского войска с севера, всех их охрана отправляла восвояси. Кто-то пытался противиться, требовал. Но таким угрожали и они очень быстро отступали. Как только в словах охраны съезжей избы слышалось имя Лисовского и