Заложница. Часть 1 - Ева Алатон

Испытание.

Вот чем это было.

Он дал мне шанс.

Но не из любви.

Именно это почему-то не давало покоя больше всего.

В прошлом мире люди хотя бы пытались прикрывать жестокость красивыми словами. Оправдывали свои поступки.

Здесь же всё было проще: либо ты полезен, либо нет.

И от этой честности становилось не по себе.

Я скользнула взглядом по комнате.

Покои почти ничем не отличались от прежних: огромное жерло камина, большие окна, личная уборная. А вот мыться всё равно придётся ходить вниз. Там горячие источники, поэтому личных ванн не было ни у кого.

Меня переселили.

И вся крепость наверняка уже это обсуждала.

Я криво усмехнулась.

Огонь в маленьком камине давно погас, и в комнате ощутимо похолодало.

В дверь осторожно постучали.

— Юная госпожа? — послышался голос Аники. — Вы уже проснулись?

— Да.

Ключница вошла с деревянным подносом.

Каша.

Тёмный хлеб.

Кувшин горячего настоя.

Я невольно принюхалась.

Что-то знакомое.

— Это можжевельник? — вырвалось раньше, чем я успела подумать.

Аника удивлённо подняла брови.

— Немного ягод. Для аромата.

Я взяла кружку.

Запах действительно напоминал можжевельник. Не такой яркий, как дома, но всё же.

От горячего настоя стало немного спокойнее.

После завтрака Аника помогла мне одеться теплее.

На этот раз платье было проще. Из плотного синего сукна с неброской вышивкой по рукавам. Оно оказалось чуть коротковато, и Аника недовольно поджала губы.

— Вы снова выросли, юная госпожа.

— Можно надставить, — пожала я плечами. — Подобрать ткань по цвету. Или кружево.

Аника удивлённо посмотрела на меня, но ничего не сказала.

За окном всё так же ревело море.

Я подошла ближе и задержала взгляд на сером горизонте.

Львиный берег оказался куда больше, чем я представляла.

И гораздо живее.

В детстве мне казалось, что крепости — это музеи. Красивые каменные коробки из учебников и фильмов.

Но Львиный берег жил.

Шумел.

Вонял.

Работал.

Здесь не было ничего декоративного.

Даже красота казалась суровой и полезной.

Крепость буквально вырастала из скал.

Высокие каменные стены тянулись вдоль обрыва, повторяя изгибы берега. Башни с узкими бойницами поднимались над морем, словно клыки огромного зверя. Ниже, у подножия скал, белела пена прибоя. Волны с грохотом разбивались о камни, а солёные брызги долетали даже сюда, наверх.

Чуть дальше тянулись длинные деревянные настилы и пристани. Там уже кипела жизнь: мужчины разгружали лодки, таскали сети, катили бочки,ругались, смеялись.

Над водой кружили белые птицы.

Чайки.

Запах моря чувствовался даже сквозь закрытые ставни.

Странное место.

Суровое.

Но красивое.

Очень.

Я никогда раньше не жила возле моря.

Настоящего.

Не курортного, пахнущего кремом от загара и кукурузой.

А такого — холодного, серого, огромного.

Оно не успокаивало.

Оно подавляло.

И я вдруг испугалась.

Не моря.

Не крепости.

А того, что однажды сама начну думать так же, как они.

Полезен — нужен.

Слаб — бесполезен.

В этом мире всё было пугающе простым.

И самое страшное — часть меня уже начинала понимать эту логику.

Потому что Львиный берег действительно выживал.

А мой прежний мир…

нет.

— Вы снова задумались, юная госпожа, — осторожно заметила Аника.

Я обернулась.

И вдруг поняла: мне нужно увидеть то место.

Ту стену.

Тот обрыв.

Место, где умерла Айла.

И где появилась я.

Мысль пришла резко и уже не отпускала.

— Юри Аника… — медленно начала я. — А то место… откуда я упала…

Женщина сразу напряглась.

Я заметила, как изменилось её лицо.

— Не стоит вам туда ходить.

— Почему?

Она замялась.

— Дурное место.

Я чуть не усмехнулась.

Очень содержательно.

— И всё же я хочу посмотреть.

Аника явно хотела отказаться.

Это читалось слишком хорошо.

Но потом тяжело вздохнула.

— Тогда после полудня. Сейчас там тренируются мальчишки.

Мальчишки.

Я невольно вспомнила Нантгира.

И настроение сразу испортилось.

Мы вышли из комнаты спустя примерно час.

Крепость постепенно оживала.

Чем дальше мы шли, тем сильнее я понимала:

Львиный берег — это не замок из сказок.

Это огромный живой организм.

Во внутреннем дворе гремели тренировочные мечи. Молодые воины отрабатывали удары под крики седого наставника.

Я невольно замедлила шаг.

На утоптанной площадке тренировались мальчишки примерно возраста Нантгира. Кто-то был старше, кто-то младше, но разницы между ними почти не чувствовалось.

Все одинаково упрямые.

Одинаково злые.

Деревянные мечи сталкивались с сухим треском. Один из мальчиков пропустил удар и рухнул на колени, хватаясь за плечо.

— Встал! — рявкнул наставник.

Мальчишка стиснул зубы и поднялся почти сразу, хотя лицо у него побелело от боли.

Никто не бросился помогать.

Никто даже не посмотрел сочувственно.

Другой мальчик тут же ударил снова.

Я почувствовала неприятный холодок.

В прошлом мире на детской площадке после такого уже сбежались бы родители, тренеры, врачи и психологи.

А здесь…

Здесь никто не воспитывал счастливых людей.

Здесь выращивали тех, кто сможет пережить зиму.

Один из мальчишек вдруг резко повернул голову в мою сторону.

Светловолосый.

Худой.

С разбитой губой.

Он узнал меня.

И почти сразу отвёл взгляд, будто смотреть слишком долго было нельзя.

Я неожиданно поняла: дети здесь взрослеют слишком рано.

Наверное, иначе Львиный берег просто не выжил бы.

Чуть дальше женщины развешивали сети для просушки.

Под навесами сушились канаты, пропитанные солью и рыбьим жиром. Возле одной из стен стояли огромные бочки, стянутые железными кольцами. От них пахло рассолом и специями.

Мимо нас прошли двое мужчин, таща связки копчёной рыбы на длинных жердях.

Где-то неподалёку стучал молот.

На ветру хлопали тёмные флаги с золотыми львами.

Даже дерево здесь выглядело другим — просоленным морем, потемневшим от ветров и дождей.

Львиный берег не пытался казаться красивым.

Он просто жил.

Здесь даже дети были при деле.

Один таскал воду.

Другой помогал чинить сеть.

Девочки постарше перебирали рыбу возле кухни.

Никто не слонялся без дела.

И впервые я подумала: а чем полезна здесь я?

Пахло дымом, морем, мокрой шерстью, рыбой и чем-то пряным.

Люди оборачивались на меня с любопытством.

Иногда кланялись.

Но никто не смотрел презрительно.

Никто не смотрел с жалостью.

И это удивило меня сильнее всего.

В прошлом мире люди любили жалеть слабых.

Здесь слабых просто списывали.

А пока Горан не списал меня окончательно — остальные тоже не смели.

И хуже всего было то, что я уже не хотела возвращаться в прежнюю жизнь Айлы.

В те тихие комнаты.

В одиночество.

В существование человека, которого никто не замечает.

Несколько дней среди людей — и мысль