Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

квартала. Теперь это лицо будут месяцами гонять по базам и подшивать в толстые папки, которые наверху любят. Мой фантом в кепке обзавёлся внешностью, и внешность уводила поиски от Серпухова ещё на один поворот. Единственный очевидец моего вранья посмотрел на меня в упор и не узнал — за такую память я бы доплачивал ему лично.

Я выбросил оба стакана и пошёл к машине. По дороге вспомнил про бейсболку, которая с весны валялась у меня в багажнике, и признал, что надевать её теперь и правда не тянет.

* * *

Ройтман позвонил, когда я выруливал с заправки.

— Геннадий, вы в городе? По звуку слышу, что в городе, у вас в трубке МКАД. Заезжайте на Тверскую. Есть новости, которые по телефону скисают, их надо подавать свежими.

Через сорок минут я сидел у него в кабинете. Герман Аркадьевич выглядел довольным, и интерфейс это подтверждал: фон горел ровным сытым золотом с оранжевыми прожилками, на языке у меня стояла тёплая карамель с дымком. А поверх этого благополучия шла мелкая фиолетовая рябь, и от неё на зубах поскрипывал пенопласт. Диссонанс. Ройтман чему-то радовался и сам же своей радости не верил.

— Рассказываю диспозицию, — начал он, усевшись напротив, без стола между нами, что означало доверительный разговор. — Есть у меня добрый знакомый, а у него в канцелярии прокуратуры работает девушка. Умница, я её когда-то консультировал по жилищному вопросу. Вчера она шепнула знакомому, а знакомый, соответственно, мне. По Дроздову дали добро.

— Какое добро?

— Хорошее, Геннадий, качественное. Не затягивать. Раскручивать активно, на фоне, цитирую, общественного резонанса. Статья вашей Анны Игоревны с её четырьмястами тысячами просмотров лежит на столах у людей, которые какое-то время делали вид, что читают только прогноз погоды. Плюс новые заявители, четверо под запись, у одного документы с той стройки семнадцатого года. Такое уже не кладут под сукно. Сукна такого размера не ткут.

— От кого добро?

— Вот. — Ройтман поднял палец. — Вопрос, который задал бы умный человек, и вы его задали. Девушка не знает. Знакомый не знает. И я не знаю, а «я не знаю» в моём исполнении — редкий деликатес, наслаждайтесь моментом. Указание спущено сверху, буднично, без фанфар. Дело поехало, и поехало резво, а кучера не видно. Геннадий, я много лет в профессии, и я вам скажу простую вещь: дела сами не ездят. У каждого резвого дела есть кучер. Когда я вижу кучера, я понимаю, сколько стоит проезд. Когда кучера не видно, я начинаю нервничать о цене.

Фиолетовая рябь на этих словах пошла шире. Он проговаривал вслух ровно то, что показывал его фон, и за это я Ройтмана отдельно уважал — человек не расходился сам с собой.

— У Анны Игоревны в воскресенье было похожее, — сказал я. — На неё давили, звонками и претензией, а потом давление сняли. Одним звонком, без фамилии.

— Интересно выходит. — Ройтман снял очки и повертел их за дужку. — И складываю я, Геннадий, то же самое, что складываете вы. Звонок редактору. Отозванная за двенадцать часов претензия. Теперь прокуратура с шилом в неожиданном месте. Три события за три дня, все три двигают дело в одну сторону, и ни под одним нет подписи. Рука одна. Чья — не знаю, и это меня огорчает сильнее, чем огорчил бы враг. Врага хоть видно.

Аналитик у меня внутри молча дорисовал на доске четвёртый ход безымянной фигуры. Список людей, которые умеют звонить так, чтобы фамилию не спрашивали, был у меня короткий, и думать про этот список не хотелось.

— А что Дроздов? — спросил я.

— А Дроздов ушёл в глухую оборону, и обороняется, надо признать, грамотно, потому что деньги на грамотных людей у него пока есть. Мещеряков отбивает каждый запрос, на любую бумагу отвечает тремя. Плюс у них заработал, как это теперь называется, пиар, круглосуточно и без выходных. Вы заметили, что в городских пабликах вторые сутки выходят посты про то, какой Олег Константинович меценат? Детский турнир он, оказывается, спонсировал в девятнадцатом году. Скамейки красил. — Ройтман сложил руки на животе. — Когда человек начинает срочно докупать себе прошлое, с будущим у него совсем плохо. Старое правило, ещё ни разу не подводило.

— А иск по детям? Вы говорили, подаст.

— Подаст. Но не сейчас. Сейчас иск по детям нужен ему, как рыбе зонтик. Пока стоит шум, любой судья, глядя на героя шести эпизодов, десять раз подумает, а Мещеряков понимает это лучше нас с вами, он мальчик дорогой. Иск лежит у них в долгом ящике и ждёт, когда осядет пыль. — Он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Только сдаётся мне, Геннадий, что пыль уже не осядет. Её теперь поднимают со стороны, откуда не дуют. Нагнетают. И про эту сторону я хотел бы знать больше, чем знаю, а знаю я, напоминаю, ничего.

— Меня это тоже беспокоит.

— И правильно беспокоит. Запомните формулу, дарю. Когда мне помогает друг, я говорю спасибо. Когда мне помогает незнакомец, я сначала спрашиваю, сколько это стоит, и только потом говорю спасибо. Счёт пока не выставлен, но бесплатной прокурорской прыти я за столько лет не видел ни разу. Бесплатный сыр видел. Прыть — никогда.

Обратно домой я ехал с его формулой в голове и крутил её так и эдак. Выходило трогательное единодушие: Анна, Ройтман и я получили помощь, никто из троих не знал от кого, и все трое дружно ждали счёта. Безымянный игрок делал ходы в мою пользу, и ровно это мешало мне радоваться.

* * *

Письмо от Елены пришло в восьмом часу вечера.

Я резал овощи на кухне — Лера написала, что будет к восьми и везёт торт, потому что «Галина Петровна сегодня плакала в хорошем смысле, расскажу». Барон лежал на пороге и контролировал перемещение продуктов. Телефон звякнул незнакомым сигналом, и я не сразу вспомнил, что это за звук. Мессенджер, который мы когда-то ставили Елене, во времена кодового слова «Дождь». Он молчал уже давно.

Письмо было длинное, и я прочитал его дважды.

'Геннадий, здравствуйте. Пишу сюда, потому что здесь спокойнее, а мне важно сказать всё словами, без телефонных пауз.

Мы уезжаем. Куда — не пишу, и вы поймёте почему, вы меня сами этому научили. Дети со мной, у Лизы всё хорошо, она недавно спрашивала про вас. Я сказала, что вы чините машины и людей.