Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Светлана устроилась. Позавчера видела её по видеосвязи — она смеётся. Вы, наверное, не понимаете, что это значит, а я полтора года смотрела на человека, который разучился. Малыш здоровый, ходит уже уверенно.

Теперь главное, ради чего пишу. Спасибо вам. За Светлану, которую вы спрятали, когда я уже не знала, куда деваться. За Германа Аркадьевича, который сделал для меня больше, чем вся моя прежняя жизнь. За ту ночь, когда вы вывезли нас с детьми. И за то, что вы ни разу, ни одним словом не попрекнули меня годами, которые я молчала и терпела.

И простите меня. Я выхожу. Всё, что должна была, я подписала, остальное доделают юристы без меня. Я знаю, что у вас с ним свои счёты, и знаю какие. В этом я вам больше не помощница. Во мне кончился завод, Геннадий. Я столько лет прожила в доме, где настроение угадывали по звуку ключа в замке, и потом ещё два года воевала. Я очень устала. Я хочу тишины. Хочу выучиться жить так, чтобы вечером ничего не проверять и никого не бояться.

Не отвечайте длинно, а то я расплачусь. Берегите себя и своих. Елена'.

Я дорезал перец, вымыл руки и сел за стол с телефоном.

Аналитик высказался первым, по своей всегдашней бестактности. Союзник выходит из игры. Минус свидетель и минус канал, через который шла часть линии Дроздова. Потом он сам себя поправил: а что, собственно, минус? Развод состоялся, мировое подписано, деньги идут в рассрочку под арестованной базой, статья вышла, прокуратура поехала. Всё, для чего Елена была нужна на доске, сделано, почва из-под Дроздова выбита, фигуру можно снимать.

«Фигуру можно снимать». Я поймал себя на формулировке, и мне стало погано. Женщина столько лет жила с человеком, от которого пряталась в собственном доме, полтора года тайком спасала его жертву, потом нашла силы на войну, которую я же ей и подсказал. А у меня в голове она проходила по графе «фигура» с пометкой «отработана». Терапевт из меня сегодня вышел так себе. Макс Викторов в его лучшие годы гордился бы такой бухгалтерией, и ровно поэтому Макса Викторова однажды утопили — по нему тоже свели бухгалтерию, только чужую.

С Бароном, в белой тишине думалось проще.

Она ничего мне не должна. Если по-честному, должен я: без её терпения и без её «Дождя» Дроздов до сих пор сидел бы в своём кабинете с тройным подбородком и заказывал бы поджоги по прейскуранту. Своё она отвоевала. Тишину, о которой она пишет, не выдают по справке — её выгрызают, и Елена свою выгрызла с процентами.

Ответ я сочинял минут десять. Набирал, стирал, снова набирал. Длинно было нельзя, она предупредила. Коротко у меня не получалось.

В итоге вышло так:

«Спасибо за всё, Елена. Ничего не бойтесь: худшее вы уже пережили, дальше умеете. Тишины вам самой густой, какая бывает. Понадоблюсь — вы знаете где меня найти. Лизе привет. Г.»

Отправил, и мессенджер тут же показал, что письмо прочитано. Она сидела там, у себя, и ждала ответа. От этого простого факта у меня защипало за грудиной.

Через полчаса приехала Лера с тортом. За ужином она рассказывала про Галину Петровну: та по моему давнему совету отправила брату в Петербург смету по сиделке, расписанную на год вперёд, и брат, который три года отделывался звонками по праздникам, вчера молча перевёл половину суммы. Отсюда и слёзы в хорошем смысле, и торт.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Лера.

— Радуюсь, что сметы работают лучше упрёков.

— Это, между прочим, ты ей присоветовал, она проболталась. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — А у тебя день как?

— Насыщенно, — ответил я чистую правду.

* * *

Вечером я вышел с Бароном на участок. Пёс двинулся вдоль забора своим обстоятельным маршрутом, а я стоял на дорожке и думал про Елену. Она сегодня закрыла свою войну и уехала туда, где по вечерам ничего не проверяют. Из нас двоих взрослым человеком оказалась она — поняла, когда хватит.

Мне до такого понимания было далеко. Моя доска стояла посреди жизни, фигуры на ней прибывали, и безымянный игрок, чью руку я за эти дни разглядел уже трижды, ждал где-то за краем со своим невыставленным счётом. Тишину мне пока никто не предлагал.

Барон закончил обход, вернулся и сел у ноги.

— Всё чисто? — спросил я.

Он посмотрел на меня честными глазами. У него было чисто. Забор стоял, чужие не ходили, миска не пустовала. Я почесал его за ухом и подумал, что у этой собаки стоит поучиться: Барон никогда не охранял больше, чем помещалось за его забором.

Глава 4

Проснулся я в начале седьмого, сам, без будильника. Внутренний счётчик исправно работал и в июле, и в отпуске, и, подозреваю, будет работать на том свете — приму смену и там.

Свет уже стоял в комнате. Июльское солнце встаёт по-хозяйски рано, шторы у Леры плотные, но между ними осталась щель в палец, и через эту щель на пол легла жёлтая полоса, дотянувшаяся до ножки кровати. В полосе плавала пыль, медленно, кругами, как планктон в толще воды. Дом ещё спал и разговаривал сам с собой на своём языке: внизу коротко всхлипнул и загудел холодильник, где-то в глубине щёлкнула труба, за окном возились в соснах птицы — по-рабочему, с шорохом и короткими вскриками, без всяких концертов. За время, что я тут уже живу, я выучил эти звуки наизусть, как когда-то выучивал стук движка своей «Шкоды». Дом был исправен.

Лера спала на боку, лицом ко мне, подсунув ладонь под щёку. Дышала она глубоко и мерно, и на выдохе у неё едва заметно шевелилась прядь, упавшая на нос. Прядь ей мешала. Убрать её я не рискнул — будильник у Леры стоял на семь, и отнимать у человека сорок минут сна из-за собственных нежностей было бы свинством.

Обычно тело поднимает меня сразу: открыл глаза — встал, порядок отработан до автоматизма, ещё с той жизни, где на утро приходилось по три звонка и два часовых пояса. Сегодня я лежал и смотрел. Минут десять, наверное. Смотрел, как дышит рядом человек, как ползёт по полу солнечная полоса, как за окном набирает силу июльский день, которому от меня ничего не нужно. Имею право, решил я. В моём плотном графике борьбы за выживание