Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Чат уже уехал ниже, к шиномонтажу в Видном. Барон грыз кость в тени и был совершенно счастлив. А я сидел над недоеденной окрошкой и смотрел на весёлую строчку с тремя скобками в конце, застрявшую между тарифами и переобувкой. Вес её в этом чате понимал я один. В головном офисе человек по фамилии Ракитин перелистывал жизнь Макса Викторова, страницу за страницей, и рано или поздно он должен был дойти до Мальдив.

Глава 5

Доедать окрошку я не стал.

Отнёс тарелку на кухню, вылил остатки, вымыл, вытер полотенцем, поставил в сушилку. Вернулся на террасу за ложкой, про которую забыл, и вымыл отдельно ложку. Протёр стол от крошек, до которых не доходили руки со вчерашнего вечера. Руки просили занятия, и я им его выдавал, сколько мог. Потом занятия кончились, я сел обратно за стол, и осталась голова.

Барон под смородиной довёл кость до состояния музейного экспоната и дремал, положив на неё лапу, чтобы не претендовали. До его тишины было метров пятнадцать. Подойти, сесть рядом на траву, привалиться к тёплому боку — и всё это выключится. Я остался сидеть где сидел. Прятаться от этой думы за собаку не годилось. Её надо было додумать до конца, на трезвую голову, без анестезии.

Страх, который поднялся во мне над той окрошкой, был со знакомым привкусом. И знакомость эта пугала отдельной статьёй. Я узнавал метод.

В прошлой жизни у меня работали такие люди. Я сам их нанимал, сам подписывал им бюджеты и сам читал их отчёты. Когда холдинг судился со страховщиками по сгоревшему складу в Твери, мои юристы полгода поднимали документы противной стороны — накладные, журналы, путёвки, табели. Им платили за зацепку. Правда шла бонусом, если попадалась по дороге. Один из них тогда нашёл расхождение в сорок минут между журналом охраны и показаниями кладовщика, и этих сорока минут хватило, чтобы срезать выплату вдвое. Я ему выписал премию и пожал руку. Смотреть теперь на работу Ракитина было всё равно что смотреть в зеркало собственного прежнего ремесла. Из зеркала смотрели хорошо знакомые глаза, и смотрели они на меня.

Дальше шла вторая ступень, и на ней было холоднее.

Ивана я боялся давно, боялся обоснованно, но страх этот был устроен просто. Иван ищет человека. Ему нужен я — живой, установленный, с адресом. Чтобы меня найти, ему требуются совпадения, свидетели, камеры, вся эта долгая полевая работа, на которой он уже полгода буксует. Следствию, чтобы кого-то взять, нужны доказательства.

Страховой, чтобы не платить, достаточно сомнения.

Разница огромная, и вся она играла за Ракитина. Ему незачем искать убийцу. Ему незачем даже искать меня. Ему нужно одно основание — любое, обоснованное, из бумаг. И при этом ровно он, а никто другой, может по дороге к своему основанию раскопать то, до чего Иван не доберётся никогда. Иван работает от приказа и от бюджета Артура. Ракитин работает от документов, и документы у него теперь все. Он восстановит последние сутки моей жизни Максом поминутно. Кто заправлял баллоны. Кто выносил снаряжение на платформу. Кто сослался на головную боль и остался на палубе. Он поднимет судовые документы «Афродиты», трансферы, счета, переписку с дайв-центром — и где-то в этой куче лежит несоответствие, потому что несоответствие лежит всегда, я это знал по своим тверским юристам. Аналитик внутри меня оценил конструкцию и признал её добротной. Гена внутри меня спросил, чего мы тогда расселись, и ответа не получил.

Полгода я гордился, что просчитываю доску на три хода вперёд. Страховую компанию из ковенантов собственного кредита я просчитал через восемь месяцев, по сообщению в чате таксистов, между тарифами и шиномонтажом в Видном. Гроссмейстер, чего уж там.

А потом пришла третья ступень, и вот на ней меня прихватило по-настоящему.

Письмо про фонд.

Я вспомнил его целиком, до последней строчки, я же сам его и сочинял — на непальской бумаге, с присказкой «люблю комфорт», с просьбой сделать взнос публично и до конца месяца. Тогда план казался мне изящным. Укрепить версию, что Викторов жив. Устроить себе обратный канал через отчётность фонда. Дёрнуть Артура за нерв, заставить его публично исполнить волю человека, которого он хоронит. Платёж прошёл, сумма легла в сумму, я тогда решил, что платил сам Артур, перепугавшись сильнее, чем я рассчитывал. Я и сейчас так думал. Проверить это было нельзя.

Теперь я перечитывал собственную комбинацию другими глазами, глазами человека который умеет искать несоответствия, и с каждой строчкой мне становилось холоднее. Платёж от юрлица холдинга лежит в бухгалтерии, которую Ракитин перетряхивает вторую неделю. Письма «живого Викторова» лежат в судебном деле, по ним прошла экспертиза, они там пронумерованы и подшиты. Он их прочитает, если ещё не прочитал. И увидит картину, которой не видит больше никто: компания просит суд признать человека умершим — и одновременно исполняет его письменные распоряжения. Для страховой это подарок в упаковке с бантом. Живой страхователь означает, что страхового случая нет. А дальше простая арифметика: три миллиарда экономии окупают любой поиск. Иван ищет меня за оклад и от чужого страха. Ракитин станет искать живого Викторова, потому что живой Викторов — его главный выигрыш. Бумага «локта», штемпели Катманду, курьерские маршруты, Серик на Земляном Валу, Шерп с «Южной». Я сам, своими руками, разложил для него хлебные крошки и присыпал их благотворительностью.

Или не разложил. Или письма для него — тупик, обезличенный, глухой, без единого выхода на Серпухов. Я не знал. Вот что было хуже всего: я не мог проверить ни одного слова из тех, что сам себе сейчас наговорил. Ни запроса сделать, ни человека спросить, ни в одну папку заглянуть. Санин брат из головного офиса? Один вопрос в ту сторону — и я сам становлюсь следом. Любое моё движение к этому делу оставляло на нём отпечаток.

И тогда пришла четвёртая ступень, самая простая.

Позвонить было некому. Обсудить, посоветоваться, разложить на двоих — некому. Бабушка знала правду, единственная на свете, но что я скажу ей про андеррайтинг и синдицированные кредиты? Что положу ей на её сто шестьдесят на девяносто? Лера не знала ничего. Ройтман не знал ничего и знать не должен был. Во всей стране, среди всех людей, которые меня любили, работали на меня и воевали за меня, происходящее понимал один человек. Он сидел на террасе над чистым вытертым столом, и сказать ему было