Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

— Обмолвился за обедом. — Бумажка снова зашуршала. — Если первая пройдёт штатно, вторую отдадут без конкурса, теми же силами. А вторая очередь — целый корпус, Гена. По объёму она больше первой в разы, я на выходных от скуки по площадям прикидывал.

— Вот её мы ему и покажем. В ближайшее письмо, одной строкой, где-нибудь в середине: готовим предложение по второй очереди. Никаких цифр и никакого воодушевления, сухая рабочая фраза между отчётом и графиком платежей. Площади корпусов он поднимет сам, арифметику этот человек любит не меньше нашего. А когда посчитает, ему станет интереснее нас дождаться, чем доломать.

Ройтман в трубке крякнул от удовольствия.

— Геннадий, идите ко мне в партнёры, я вывеску перекрашу за свой счёт. Строку напишем самой унылой прозой, какая у нас найдётся, и поставим в середину. Первый абзац люди пробегают глазами, потом лезут в конец смотреть, кто подписал, а середину разбирают по слову, когда ищут подвох. Вот пусть ищут и находят. Всё, господа, мне пора на разворот, тут на меня смотрит инспектор и, судя по его лицу, давно. Дмитрий Андреевич, проект допсоглашения жду завтра к обеду.

Он отключился. Отец с линии не ушёл. Я слышал, как шуршит его бумажка, потом шуршать перестало, и он всё-таки заговорил.

— Ген. Скажу честно, я эту ночь не спал. Лежал, гонял в голове сроки, складывал их так и эдак, будто от перестановки дней прибавится. Тридцать лет в отрасли, чего только не разгребал, а тут придавило так, что утром чашку держал двумя руками. Как у тебя это выходит — за десять минут разложить вот так по полочкам?

— Никакого фокуса тут нет. Страшное надо разбирать по позициям. Пока оно лежит одной кучей, оно давит весом, и думать под ним нечем. А разберёшь — получается список работ со сроками. Списки мы с тобой закрывать умеем.

Отец хмыкнул, и я услышал, что он улыбается.

— Сажусь писать проект. Лере привет.

Я положил телефон экраном вниз и посидел, глядя в сад. Смешно вышло. Полдня меня давила одна фамилия из судебной карточки, а привели в чувство четыре пункта про фронт работ. На своём поле я понимаю каждую гайку, на поле Ракитина пока ни одной. Значит, завтра начну разбирать и его, на сегодня лимит умных мыслей исчерпан.

До возвращения Леры оставалось часа четыре. На завтра записал себе Толяна: отобрать доски на вольер, сухие и не из верхних рядов. Потом пошёл на кухню ставить мясо мариноваться. Пока резал лук, явился Барон, сел у ноги и включил взгляд в душу.

— Тебе нельзя, — сказал я ему. — Ты уже получил кость.

Барон повёл бровью в том смысле, что кость была давно и неправда.

* * *

Совещание, с которого всё началось, собирали в Москве, в головном офисе «Северной страховой группы», за несколько недель до заседания в зале двести четырнадцать.

Переговорная была на одиннадцатом этаже, с длинным столом на четырнадцать мест, из которых заняли шесть. Жалюзи опустили от солнца, и полосатый свет лежал на столе перед каждым, кто пришёл: директор по урегулированию убытков, начальник службы безопасности, главный андеррайтер и двое юристов. Разговор шёл долго, и всем в комнате было неуютно — по-разному, каждому о своём.

Сумму за всё время произнесли вслух один раз, в самом начале, и больше к ней не возвращались. Говорили «лимит», говорили «наша ответственность по договору», говорили «объём». Так в больничном коридоре говорят «результаты» — слово «диагноз» знают все, и все его берегут.

Ракитин сидел в дальнем конце стола и слушал.

Было ему на вид лет пятьдесят пять. Невысокий, с мягким округлым лицом и аккуратной сединой, в недорогом отглаженном костюме. Галстук был завязан старательно, узлом человека, который завязывает его каждое утро на протяжении многих лет и ни разу не пожалел об этом. Перед ним лежал блокнот в клетку и одна ручка. Писал он мало — за час совещания заполнил, может, полстраницы, зато каждую запись подчёркивал по линейке блокнотного края.

Когда очередь дошла до него, директор по урегулированию подвинул через стол тонкую пока папку.

— Материалы предварительные, дальше запрашивайте сами, — сказал директор. — Бюджет вам согласован отдельной строкой, правление в курсе. Люди — сколько потребуется, внешних привлекайте без ограничений. Сроки… — Он пожевал губами и посмотрел на юристов, юристы посмотрели в стол. — Сроков вам никто не ставит. Разберитесь тщательно.

Слов «найдите основание не платить» не произнёс никто. Здесь таких слов не произносили никогда — во всех внутренних документах компания устанавливала истину, и Ракитин это правило уважал. Истина в его практике обладала одним надёжным свойством: при должной тщательности она обходилась компании дешевле любой альтернативы.

Он придвинул папку, выровнял её по краю стола и улыбнулся.

— Спасибо за доверие. Одна просьба. Не спрашивайте меня о промежуточных результатах. Когда появится что докладывать, я доложу сам.

Ему пообещали — легко, хором, с заметным облегчением людей, которым разрешили больше об этом не думать.

Из следствия Ракитин ушёл давно и тихо. По собственному желанию, с грамотой, с рукопожатиями, без единой обиды на систему. Причину ухода он никому не объяснял, потому что причина была арифметическая и в пересказе звучала мелко. В следствии человеку выдавали сроки по каждому делу и оклад по сетке. В страховой ему выдали оклад посолиднее и забыли выдать сроки. Вся остальная работа совпадала до запятой, только теперь её разрешали делать хорошо.

Коллеги его побаивались — вежливо, без причины, которую кто-нибудь взялся бы сформулировать. Придраться было не к чему. Он помнил по именам секретарей во всех компаниях, с которыми когда-либо работал, и поздравлял их с днями рождения: под список дат в его ежедневнике был отведён отдельный разворот. Он никогда не повышал голоса и не перебивал. Ручкой писал одной и той же, гелевой, синей, запасной стержень лежал в футляре в левом кармане пиджака. Чай пил в четыре часа, из своей чашки, которую мыл сам. Документы в его папках лежали хронологически, с полями, размеченными карандашом, и с нумерацией от руки в правом нижнем углу — он не доверял степлерам и дыроколам, от них страницы теряются. Улыбался он всем: секретарям на ресепшене, свидетелям, начальству, людям, которых загонял вопросами в угол. Улыбка была одна на все случаи, негромкая, и снимал он её, судя