Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Работа его состояла из единственного действия, повторённого за жизнь тысячи раз: взять два документа и сравнить. Человек в объяснениях ошибается, путает числа, приукрашивает себя — без злого умысла, просто память у людей устроена милосердно. Бумага фиксирует. Там, где две бумаги расходились между собой или с чьими-то словами, начинался его хлеб. Убийц, растратчиков и поджигателей он за свою следственную жизнь наловил достаточно и интереса к ним больше не испытывал. Его интересовало несоответствие. Несоответствие было всегда.

Список запросов он писал от руки и дополнял каждый день. Начинался список солидно: договор страхования, полис со всеми дополнительными соглашениями, медицинские осмотры застрахованного, приказы о командировках за четыре года. К концу первой недели туда добавились авиабилеты, счета гостиниц, детализация корпоративной связи, журналы выдачи разовых пропусков. А в самом низу появилась строка, над которой молодой помощник, приданный ему от юридического департамента, позволил себе хмыкнуть: пропуска на парковку головного офиса.

— Это зачем? — спросил помощник.

— Человек говорит: я в тот день был на работе с утра, — сказал Ракитин мягко. — И человек искренний, он так помнит. А шлагбаум помнит номер машины и время. У шлагбаума нет самолюбия. Начинайте всегда с тех, у кого нет самолюбия: со шлагбаумов, с кассовых чеков, с башенных часов. Люди подтянутся потом.

Однажды после обеда он позвонил в кадровую службу холдинга — сам, без помощника, по городскому номеру.

— Здравствуйте. Моя фамилия Ракитин, «Северная страховая группа», это мы вас замучили запросами. — Пауза, тёплая. — Вы скажите честно: замучили ведь?

Женщина на другом конце сначала отвечала казённо, потом пожаловалась на архив в другом здании, потом на грузчиков, которые перепутали короба за двадцать третий год. Он сочувствовал, и сочувствовал искренне — короба он и сам таскал в молодости. Между делом спросил, в бумаге у них приказы или уже в системе, и с какого года система. Между другим делом — правда ли, что перед отпусками бывшего руководителя всегда стояла суета, или это ему насочиняли. Женщина рассказала, что суета стояла страшная, что билеты и трансферы вела лично приёмная, никаких агентств, и что заявления на отпуск шеф подписывал задним числом, уже из аэропорта, за ним это водилось. Прощалась она с ним заметно теплее, чем здоровалась, и день у неё, судя по голосу, пошёл лучше.

Ракитин положил трубку, придвинул блокнот и подчеркнул две строчки. Потом поставил на полях маленькую галочку и посмотрел на часы: до чая оставалось двадцать минут.

Оклад ему положили хороший, с надбавками за особую категорию дел. Работал он за другую цифру. В его договоре отдельным приложением стоял процент — доля от суммы, которую компания по итогам его проверки на законных основаниях не выплатит. Свой процент от трёх миллиардов он посчитал единственный раз, в день подписания договора, в вагоне метро между «Тверской» и домом. Пересчитывать не стал. Хватало. Хватало с запасом на всё, что было нужно, а нужное было у него давно расписано по пунктам, как список запросов, и пунктов там было немного.

Спешить ему было некуда. Он приходил в девять, обедал в час, уходил, когда заканчивал дневной план, и план этот составлял себе сам. Помощник как-то спросил про дедлайн — к какому числу надо закончить.

— Когда закончим, — ответил Ракитин и улыбнулся.

За следственные годы он твёрдо усвоил, от чего умирают дела. Дела умирают от спешки и от сроков. Теперь у него отняли и то и другое, и он был благодарен.

В пятницу он засиделся допоздна. Этаж опустел часам к восьми, прошла уборщица с тележкой — он поздоровался с ней по имени-отчеству и извинился за корзину, полную бумажной обрези.

Потом в коридоре погас общий свет. Датчик выключал его сам, если по этажу двадцать минут никто не ходил, и Ракитин к этому давно привык: свет уходил, работа оставалась. Он разложил копии по стопкам и взялся сверять числа в двух выписках, а найдя третье, которое не сходилось ни с одним, отложил лист налево, под руку. Закладки он нарезал сам из старого настенного календаря, полосками в палец шириной, и на каждой подписывал номер листа. Стопки на столе стояли по линейке, углами наружу, и от лампы на них лежали одинаковые короткие тени.

В одиннадцатом часу он отложил ручку и посидел, глядя в тёмное окно. В стекле отражались лампа, бумаги и его собственная седина. Потом выдвинул верхний ящик стола, отодвинул коробку со скрепками и достал из-под неё фотографию — дешёвой печати, из киоска у метро, с засвеченным правым краем. Поднёс ближе к свету и держал так долго, что затекла рука. Лицо у него при этом не изменилось совсем, только ушла улыбка, и без неё стало видно, сколько ему на самом деле лет.

— Ничего, — сказал он негромко, в пустой кабинет. — Справимся мы с тобой, немного уже осталось. Будут деньги — я всё исправлю.

Он положил фотографию обратно, придавил её коробкой со скрепками, задвинул ящик и подтянул к себе следующую стопку.

Перед уходом он открыл список запросов и перечитал его сверху вниз, шевеля губами. Одну строку из середины перенёс на самый верх и обвёл, дважды, не отрывая руки. Потом достал из шкафа новую папку, снял с неё плёнку и подписал корешок разборчивым почерком: «Викторов. Том 1». Цифру вывел старательно, с нажимом. Полку справа от стола он освободил ещё в понедельник, всю, от стенки до стенки, и папка встала на неё одна, с большим запасом свободного места.

Свет он погасил в начале двенадцатого.

Глава 6

Я думал, что займусь Ракитиным завтра, на свежую голову и по пунктам. Этой мысли хватило часа на полтора.

Лера уснула рано — Наманган весь день дёргал её по отгрузке, и к десяти она выключилась на середине фразы про фуры. Я полежал рядом, послушал, как выравнивается её дыхание, и понял, что сам не засну. В голове тикало. Это тиканье я помнил по прошлой жизни: мозг нашёл задачу и будет грызть её даже во сне.

На кухне было темно. Ноутбук лежал на подоконнике и делал вид, что он тут ни при чём.

— Завтра, значит, — сказал я ему шёпотом, чтобы не будить дом, и открыл крышку. Разговор с отцом я задвинул на дальнюю полку, та полка потерпит до выходных.

Барон прошлёпал следом, покрутился и улёгся мне на ступню.

Биографии у Ракитина нет