Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

— это я выяснил за пять минут скроллинга по интернету. Ни соцсетей, ни интервью, ни фотографий с конференций, ни даже упоминаний в новостях. Человека будто стёрли ластиком. Только профессию ластиком не стирают: где человек работал, там остаются номера дел. Всё опубликовано и лежит в открытом доступе, бери и читай. Никаких людей, никаких звонков знакомым — этот урок я усвоил крепко.

Я забил фамилию в поиск по картотеке и начал выписывать в столбик.

Через час столбик занял два листа, а картина сложилась до того ровная, что я присвистнул и разбудил Барона. Там, где всплывал представитель Ракитин, дела не заканчивались. Они шли до упора: первая инстанция, апелляция, кассация, возврат на новое рассмотрение — и по второму кругу. Встречные иски. Экспертизы, отводы экспертов, повторные экспертизы, снова отводы. За двенадцать лет ни одного мирового соглашения, я дважды перепроверил. Люди мирятся, когда обеим сторонам воевать дороже. С ним мириться было бессмысленно — он в этой войне ничего не тратил.

Два дела я перечитал целиком. Первое — спор с транспортной конторой из Твери на шестьсот сорок тысяч рублей. Смешные деньги для страховой группы, на представителей ушло заведомо больше. Дело крутилось три года и семь месяцев и закончилось тем, что контора однажды перестала являться в заседания, без заявлений и без представителя. Второе — отказ в выплате по сгоревшему цеху под Рязанью. Владелец бился четыре года, дошёл до второй кассации и отозвал иск сам, без объяснений. Я представил себе этого владельца на исходе четвёртого года и объяснений не потребовал.

Логика вырисовывалась простая. Быстрая победа ему без надобности, быстрое поражение тем более. Он садится напротив и ждёт, когда у противника кончатся деньги или нервы. Он пересиживает. Такой стиль стоит копейки, если за спиной страховая группа с юротделом, и разоряет вчистую, если ты один. Шестьсот сорок тысяч против трёх с лишним лет процесса — это уже давно было делом принципа, а принцип читался ясно: никогда ничего не отдавать по-хорошему. Этот человек в суде добывает усталость противника. Всё остальное — упаковка.

Я откинулся на стуле и поймал себя на странном. Мне было интересно. Чайник остыл, июльская ночь за окном дожёвывала остатки заката, Барон грел ступню, а я улыбался над списком чужих процессов, как над хорошей шахматной задачей. Появился противник, которого хочется разобрать до винтика. Такого со мной давно не случалось — с прошлой жизни, если честно. Там я за это удовольствие платил другим людям, целому департаменту. Теперь сам ковыряюсь в картотеке на кухне, в трусах и с остывшим чаем. Карьерный рост налицо.

Осуждать себя за азарт я не стал, с чего бы. Только поставил холодную поправку, как ставят галочку напротив пункта о штрафах. Пока Ракитин копает дело Викторова — это шахматы. Доска и часы, ходы записываются. В день, когда он докопается до таксиста Гены Петрова, шахматы кончатся за одну секунду, и начнётся вытирание меня об асфальт — со всей его мягкой вежливостью и с улыбкой доброго доктора.

Что я стану делать в этот день, я пока не знал. И решил не знать дальше: до такой мысли надо либо дорасти, либо её доспать. Я закрыл ноутбук, снял со ступни Барона, как тёплую гирю, и пошёл в спальню. Лера во сне что-то сказала про растаможку. Я пообещал ей растаможить всё, что потребуется.

* * *

С утра в четверг я сбежал от умных мыслей к штабелю за ангаром. После ночи с картотекой хотелось солнца и чтобы руки были заняты делом, в котором нет ни одной инстанции.

Доски привезли ещё на прошлой неделе, под обшивку вольера — сороковка на настил и на щиты. Каркас Толян сварил давно, секциями, чтобы собирать по месту на болтах. Оставалось выбрать, что пойдёт в дело.

Я стянул брезент и начал перебирать. Две первых ушли влево: одна винтом, у другой сучок в кулак, выпадет после зимы. Третью повёл глазом от торца до торца и положил вправо, себе. Свежий срез пах смолой, а вот сыростью тянуло изнутри доски, не с земли, и это мне не понравилось. Руки Гены понимали в дереве больше меня, я им попросту не мешал.

Толян подошёл, когда я добивал штабель. Прогулялся вдоль отобранного ряда, постучал костяшкой, у одной доски поковырял ногтем сучок.

— Эту убери. Треснет через год.

— Она в щит пойдёт, там нагрузки никакой.

— Ну смотри. Через год сам придёшь переделывать, а виноватым выйду я.

Доску я убрал. С Толяном можно спорить о карбюраторах, о дереве нельзя.

— Секции к пятнице докручу, — сказал он. — В кузов войдут лёжа.

Кузов нашёлся через десять минут. У ангара стоял Крылов и ругался в телефон на поставщиков профлиста. Ворота после переделки закрывались как надо, зазор ушёл, настроение у прораба было сносное. Я дождался, пока он договорит.

— Семёныч, «Газель» твоя в субботу с утра живая?

— Живая, куда денется. — Он сощурился из-под кепки. — Надолго?

— Часа на три. Заправлю.

— Бери, ключи в пятницу после работы Толяну отдам, страховка в бардачке.

Вот за это я люблю здешнюю жизнь. Никаких договоров аренды на восьми листах с приложениями. Подошёл и спросил — вся бюрократия.

* * *

Домой я двинулся в седьмом часу, и на выезде из Серпухова телефон мигнул заказом. Посёлок Сосновые Дачи, двадцать две минуты, почти по пути. Я взял: крюк выходил маленький.

Они ждали у кофейни на углу, парень и девушка, лет по двадцать обоим. У него рюкзак с ноутбуком, у неё чехол со штативом и сумка, из которой торчала кольцевая лампа. Сели назад, поздоровались вразнобой, он назвал адрес по памяти, с номером участка.

Интерфейс включился раньше, чем я тронулся. От неё шла частая мелкая дрожь, будто воздух в салоне зарябил, и на языке у меня проступил вкус жести. Так фонит паника, которая давно вышла на поверхность и которую человек носит на себе, как мокрую куртку. От него тянуло другим — плотной серой плитой, мазутом без единого просвета. Это было тише её дрожи и заметно хуже. Такой цвет я видел у мужиков, которые всё про себя уже решили и теперь молча считают в уме.

— Выложилось? — спросил он у неё вполголоса.

— Да, только что, вместо двенадцати дня. — Она смотрела в телефон, и экран подрагивал у неё в руке. — Охваты мёртвые, уже видно. Я в прошлом месяце один день пропустила