Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

сидел между коробок и смотрел на меня сверху круглыми жёлтыми глазами. Обычно этот кот выходит мне навстречу раньше бабушки и ввинчивается в ноги штопором. Сейчас он даже ухом не повёл. Дом сегодня кого-то принимал, и гость коту не понравился настолько, что он до сих пор держал оборону на высоте.

Я, дурак, ещё и горницу просканировал по стенам — надежда на эмоциональное эхо. Пусто, разумеется. Шлейф живёт полчаса, час от силы, а тут прошло больше двух. Аналитик прибыл к шапочному разбору и развёл руками.

Бабушка прошла к столу и села на свой стул — по частям, придерживаясь за столешницу. Я сел напротив и отодвинул гостевую чашку подальше от себя.

— Кто приезжал, ба?

Она подняла на меня глаза, и я прочитал её в упор, как следует. Основой лежала вязкая мутная серость — так фонит вымотанный до дна человек. Сквозь серость шли частые дрожащие иглы ледяной сини, и на языке у меня стало холодно от привкуса мокрого железа. В самом низу, под всем этим, теплился янтарь — она была рада мне, что я приехал, — и к янтарю подмешивалась старая горькая лекарственная нота, которую я знаю у одиноких стариков. Держало её одно упрямство, и упрямства этого оставалось немного. Я подвинул к ней сахарницу, чтобы занять руки хоть чем-нибудь.

— Фифа твоя приезжала, — сказала бабушка. — Бывшая. Утром, часов около девяти. Я на крыльце стояла, половик вытряхивала. Слышу, машина по нашей улице идёт, и по звуку понятно, что не почта и не Петрович на тракторе. У нас в такое время машин не бывает, откуда им взяться. Разве что Манька со своей палкой до магазина проковыляет и назад. Выглянула за калитку — стоит здоровенная чёрная машина и блестит так, что глазам больно. И вылезает из неё она. На каблуках. У нас же третьего дня дождь прошёл, грязь до щиколотки, а она в этих своих шпильках, ты подумай.

— Кто она, ба?

Спрашивал я зря. Ответ у меня сложился ещё на здоровенной чёрной машине, «моей фифе» и вопрос я задал только затем, чтобы ошибиться. Под ложечкой опять стянуло холодом, который я вёз с собой от самого дома.

— Да эта. Которую ты привозил тогда, летом. — Бабушка пожевала губами, вытаскивая имя, и вытащила. — Маргаритой назвалась. Рита. Она ещё у Маниных с козой фотографировалась, в белом платье. Коза ей подол жевать взялась, а она визжала так, что у меня чуть стёкла не полопались. Забыл, что ли?

Память Макса Викторова выдала мне то лето сама, без запроса. Белое платье, босоножки, угробленные в первые же полчаса, поднятый к небу телефон и восторги про настоящую русскую деревню, которых хватило минут на сорок. Потом она села в машину и дальше отбывала эту поездку как командировку — по часам, до вечернего выезда.

— Помню я её, ба. Ты рассказывай.

— Пустила я её в дом, Максимушка. — Она сказала это шёпотом, хотя дверь в сени была закрыта, а до ближайшего живого уха отсюда метров пятьдесят по прямой. — А что мне было делать? Стоит у калитки, глаза скорбные: Зинаида Павловна, вы меня помните? Помню, отвечаю. Заходите. Я ж не знала ещё, зачем она. Я, дура старая, в первую секунду подумала: вдруг с весточкой.

От кого весточка, она не сказала. Мы оба знали от кого. Весточка сидела напротив неё и остывала быстрее чая.

— Налила ей, усадила. Она вот сюда села, где ты сейчас. — Я удержался и не встал. — И начала. Про Максима. Мы, говорит, любили друг друга. Мы пожениться собирались, он мне почти сделал предложение. Я, говорит, до сих пор поверить не могу, просыпаюсь по ночам и не верю. Плакала. — Бабушка поджала губы. — Складно так плакала. Платочек беленький к глазам прикладывала. Только я, Гена, всю жизнь прожила и сухие глаза от мокрых отличу в любом театре. Голос мокрый, а глаза сухие. И вот ещё. Она пять раз сказала «любили». Я считала. Кто вправду любил, тот один раз скажет, и то не сразу, у того это слово в горле застревает. А у неё летело, как по написанному.

Я слушал, и мне делалось смешно и стыдно разом. Я с этой женщиной прожил три года. У меня теперь интерфейс, теги, вкусы на языке, целый бортовой компьютер. А бабушка разобрала её за один чай — по платочку и по счётчику на слово «любили». Три года, Максим Петрович. Три года — и пустой пони-баллон.

— Что она спрашивала? Она же не поплакать ехала в такую даль.

— Это уж точно. Поплакала и пошла кругами. Осторожненько. Не появлялся ли. Не звонил ли. Может, письмо было, открыточка, хоть через чужих людей. Может, деньги кто передавал. Ей, мол, сердце подсказывает, что он живой. Понимаешь? Сердце ей подсказывает.

— А ты?

— А я ей сказала: схоронила я внука. — Бабушка выпрямилась на стуле. — Без могилки схоронила, море не отдало. В церкви поминаю. И заплакала. Мне для этого и притворяться не надо — я как про море вслух, так у меня само…

Она осеклась и посмотрела в свою чашку.

— Поверила она тебе?

— А кто её знает. Она слушала, кивала, а сама всё мимо меня глядела. По углам, по стенам, на фотографии твои на комоде. В сени пошла «водички попить», а у самой глаза по вешалке. Чего она на вешалке искала, Ген?

— Куртку мужскую, — сказал я. — Сапоги. Бритву в умывальнике.

— Во-от. — Бабушка подняла палец. — Я это уже потом сообразила, когда она уехала. А сапоги твои резиновые я в чулан прибрала, от греха. И кружку твою со стола. Сама, никто не учил.

— Ты у меня главнее любой службы безопасности, бабуль.

— Дожили до похвал. — Она хотела усмехнуться, и у неё не вышло. — Ты слушай, я ж главного не сказала.

Она помолчала, собираясь с духом, и иглы в её фоне пошли гуще.

— Под конец она про суд заговорила. Идёт, говорит, суд. Максима будут признавать умершим — по закону, официально. Как признают, откроется наследство. А наследница у него одна. Вы, говорит, Зинаида Павловна. И тут она ко мне близко-близко так пересела, за руку взяла — рука холодная, как из погреба, — и говорит: к вам теперь пойдут люди. Сначала вежливые, с бумагами, будут просить отказ