Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Глава 7

Пятница началась со стука каблуков по лестнице.

Лера спускалась через ступеньку, на ходу поправляя застёжку серёжки, и по звуку я понял: завтракать она будет стоя, а кофе поедет с ней в термокружке. Обувь её я давно различаю на слух, и сегодня шла самая боевая пара.

— Доброе утро, — сообщила она кухне в целом. — У меня отгрузка горит. Фура пришла на склад в шесть, а документы на неё приедут к десяти. Объясни мне, как бумаги могут ехать дольше фуры.

— Дольше всего едет то, что лежит ближе. Закон природы. Бутерброд в руку дать?

— Дать. И кофе перелей, умоляю.

Я перелил кофе в термокружку, собрал бутерброд с сыром и подал ей то и другое, как подают инструменты хирургу. Барон лежал под столом и следил за перемещением сыра с глубоким личным интересом. Рядом с ним на кухне стояла белая тишина, и Лерино утро я видел обычными глазами, без подсветки: собранная, злая на логистику, красивая.

— Ключи не видел? — Она охлопала себя по карманам.

— Во вчерашнем жакете. В сером.

— Что бы я без тебя делала. — Ключи действительно нашлись в сером жакете, она куснула бутерброд и посмотрела на меня поверх него. — Так. Завтра у тебя стройка века, я помню. А воскресенье моё. Наше. Ты обещал, у меня записано.

— Воскресенье забронировано.

— Смотри мне. Если твой Толян позвонит в воскресенье про какой-нибудь лонжерон…

— Толян в воскресенье рыбачит. Он будет абонент не абонент.

Она засмеялась, чмокнула меня в щёку, мазнув помадой, стёрла помаду большим пальцем и уехала. Ворота выпустили её машину и доехали до упора. Барон проводил её вдоль забора до поворота и вернулся с докладом: уехала штатно, преследования нет.

Дом затих.

Я налил вторую кружку и постоял у окна. Шло обыкновенное июльское утро, в саду возились птицы, на столе остывали крошки от бутерброда.

Толяну я позвонил в девятом часу, по-деловому.

— Докладываю, — сказал он вместо приветствия. — Секции докручены все, стоят за боксом, укрытые. «Газель» забираю у Крылова сегодня после смены, ключи со страховкой отдаёт лично. Завтра в восемь я у твоих ворот.

— Пацаны?

— Мишка с Никитой предупреждены, явка обязательная, двойной оклад Галина Петровна провела. Слушай, а Барон вообще в курсе, что ему жилплощадь строят? Ордер смотровой выдали?

— Он вчера сходил на место и всё обнюхал. Считай, подписал акт приёмки котлована.

Посмеялись, договорились на восемь. Я устроился с ноутбуком на террасе — по опциону с Орловым висели бумаги, которые я обещал отцу разобрать до выходных, — и день выходил расписанным до самого вечера, плотно и приятно.

Расписания хватило на полтора часа.

* * *

Бабушка позвонила в начале одиннадцатого.

Телефон у неё особенный, с одним контактом, и звонит он редко — она бережёт его, как парадный сервиз. Я увидел на экране «Бабушка» и снял трубку с лёгким сердцем, ожидая разговора про клубнику и Маркиза.

— Гена. — Голос я узнал со второго слова, и легче от этого не стало. Слова она выговаривала по одному, старательно, будто несла полный стакан и глядела под ноги. — Приедь ко мне.

— Ба, что случилось?

— Приедь. Я тебя жду.

— Ты здорова? Хоть это скажи.

— Жива я, жива. Остальное не по телефону. — Пауза, и совсем тихо: — Ты только не гони. Дорога дальняя.

И положила трубку.

Я посидел секунду с телефоном в руке. «Не по телефону» — это были мои слова. Я сам ей их вбивал: никаких имён в трубку, никаких подробностей, что серьёзное — только глаза в глаза. Она тогда отмахивалась: до чего дожили, родному внуку слова не скажи. А сегодня исполнила инструкцию до запятой.

Значит, беда пришла по моей части.

Дальше помню кусками. Ноутбук остался на террасе раскрытым — опцион мог подождать сколько угодно. Ключи, кроссовки, Тимуру через забор: пригляди за псом, вернусь поздно. Барон сунулся со мной к калитке, и я впервые сказал ему «нельзя» таким голосом, что он сел.

Трасса взяла меня в работу и немного привела в чувство. Руки делали своё: разгон, обгон, притормозить, пропустить, снова разгон. По симферопольке стадами шли фуры. Под Серпуховом меня прижал к отбойнику самосвал, я ушёл от него по обочине и даже посигналить забыл — некогда.

Голова тем временем перебирала варианты, без спроса и без всякой пользы. Упала. Сердце. Давление, скорая, соседи. Печку исключаем, июль. Маркиз? Случись что с котом — она бы плакала, а голос был сухой и собранный. Крыша. Забор. Люда со своим сватовством — нет, про Люду она сказала бы прямо, ещё и с удовольствием.

Ни один вариант не объяснял главного. Она соблюла протокол. Человек, у которого всю жизнь беда означала охнуть в трубку и выложить всё разом, с именами, сказал мне четыре слова и отключился.

Страх не успеть сидел под ложечкой всю дорогу, холодный и знакомый. Я его уже возил в себе однажды, в другой жизни. Чем тогда кончилось, вспоминать я не стал — не за рулём.

Сто с лишним километров я сделал за час с небольшим, а грунтовку до деревни прошёл, не сбавляя, расплачиваясь подвеской за каждую колдобину. Прости, «Киа». Потом отработаем.

* * *

Калитка была не заперта.

Бабушка открыла дверь раньше, чем я дошёл до крыльца, — слышала машину. Открыла сама, стояла на ногах, держась рукой за косяк, и меня отпустило на четверть: ходит. На остальные три четверти отпускать было рано. Лицо у неё сделалось серое, как несвежая штукатурка, платок сидел криво — а она у меня и к почтальону выходит при полном параде. Губы шевелились раньше слов, будто она про себя договаривала что-то давно начатое.

— Приехал, — сказала она. — Быстро ты. Гнал?

— По холодку ехал, как велено. Ба, что?

— В дом иди. Не через порог же разговаривать.

В горнице я первым делом увидел стол. На нём стояли две чашки. Её, с васильками, — полная почти до краёв, чай в ней остыл до полной черноты. И гостевая, из серванта, из парадных. Та была выпита наполовину, и на кайме остался бледно-розовый след помады.

Гости у бабушки бывают какие угодно, только не такие, что красятся к девяти утра.

Маркиз обнаружился на шкафу. Рыжий, взъерошенный, он