Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

раковину, не глядя друг другу в глаза. Лера сидела напротив в уже своей одежде, закинув пятку на перекладину стула, и листала в телефоне рабочую почту. Серая рябь забот включилась у неё вместе с экраном, но янтарь под ней никуда не делся — лежал основой, как грунтовка под краской.

— Наманган сегодня, — сказала она, не поднимая глаз. — В одиннадцать созвон. Обещают первую партию новых выкрасов к концу месяца. Тех, что взамен прошедших экспертизу Бароном.

Про экспертизу она сказала спокойно, с усмешкой, и я отметил это отдельно: зажило. Тогда тема была минная, по ней ходили в обход и сапёрным шагом.

— Эксперт, кстати, вон, — сказал я.

Барон как раз шёл мимо террасы деловой, будто у него в зубах планшет с чек-листом. На своё имя он повёл ухом и продолжил маршрут — на службе отвлекаться не положено.

— После обеда логисты по казахской ветке, — продолжала Лера. — Там опять весело: вагоны стоят на переходе четвёртые сутки, и все шлют друг другу письма о том, что вагоны стоят. Буду ругаться. Голосом. — Она отпила кофе. — А у тебя что?

— Магазин, обед, вечером ничего. Завтра доски отбираю для вольера, в субботу Толян каркас привезёт. День гиганта мысли, короче.

— Гигант, купи молока, мы его допили. И Барону кость возьми. Он вчера у Тимура выпрашивал так, что Тимур чуть свои котлеты не отдал. Стоял, говорит, смотрел в душу.

— Он умеет. Школа.

— Твоя, что ли, школа?

— Обижаешь. Его собственная. Я так в душу смотреть не умею, мне до него расти и расти.

Она засмеялась, и золотые искры брызнули по краю янтаря весёлой шрапнелью.

— В субботу, значит, стройка века, — сказала она. — Вольер. А воскресенье у нас свободно?

— Свободно. А что?

— Я еще не придумала, но предлагаю провести вместе.

— Поддерживаю.

— Еще бы ты не поддерживал, — Лера фыркнула и покачала головой. Потом вернулась к почте, нахмурилась на какое-то письмо, быстро настучала ответ большим пальцем, стёрла и настучала заново, покороче. Я сидел и смотрел, как она работает — растрёпанная и босая, с остывающим кофе под рукой, самый серьёзный переговорщик по казахской ветке на этой террасе.

Барон закончил обход, поднялся по ступенькам и лёг у моей ноги, вздохнув, как грузчик в конце смены. Бок у него был горячий от солнца, и через штанину меня грело, будто от батареи. Интерфейс сдуло. Янтарь с искрами, карамель на языке, серая рябь по краю — всё погасло за секунду, и в белой тишине осталась Лера напротив, обыкновенная, без всякой подсветки. Досады я не почувствовал. Утреннюю прессу свою я уже прочитал, а остальное про эту женщину знаю и без интерфейса.

Кофе в кружке давно остыл, а я всё сидел. В прошлой жизни у меня в кабинете висела на стене карта с подсвеченными точками — заводы, порты, две страны, где я так ни разу и не побывал. Я смотрел на неё лет пять и ни одного утра из тех пяти не помню. А это запомню целиком, вместе с пригоревшей сковородой, крошками на столе и женщиной, которая через час будет ругаться голосом на целую железную дорогу.

Потом она ушла наверх собираться, а я мыл посуду и слушал дом. Наверху стучали дверцы шкафа, потом по полу простучали каблуки — короткая примерка, — потом каблуки сменились на другие, с иным тоном, и я поймал себя на том, что научился различать её обувь на слух. Ценный навык, дорого бы дал за такой любой начальник охраны. Барон лежал на пороге террасы, наблюдая за моими манипуляциями в мойке с выражением глубокого служебного недоверия: с его точки зрения, ополаскивать тарелки было расточительством.

Собралась она быстро, по-рабочему: каблуки, часы, помада в две секунды перед зеркалом в прихожей. У двери обернулась, посмотрела на меня и ничего не сказала — только улыбнулась чему-то своему и вышла. Ворота отъехали, выпустили её машину, доехали до упора и щёлкнули. Барон проводил её вдоль забора до поворота и вернулся с докладом: уехала штатно, преследования нет.

* * *

Через час выехал и я — в магазин у трассы, за продуктами. Барон остался на участке под присмотром Тимура, который как раз собирался на обход и пообещал псу совместный обед — судя по вчерашнему, обещание было вырвано под давлением. Я вырулил на шоссе и набрал Толяна на громкой.

— О, шеф. — В трубке визжала болгарка, потом хлопнула дверь, и стало тихо. — А у нас скука смертная, докладываю. «Газель» в камере, красят, к вечеру соберут, завтра отдаём. Никита пену освоил, Мишку больше не поливает. Ну, случайно не поливает. Гриша с Саней взяли «Туарег» с мятым задним крылом, воюют. Палыч с утра обошёл ворота четыре раза, придраться не сумел и заметно расстроился.

— Пусть на петлях отыграется, смазку там проверит или еще чего.

— О, точно. Скажу — он расцветёт. Доски твои не трогаем, штабель стоит.

— Завтра, как и говорил, сам отберу.

— Понял. Никита и Мишка сказали, что в субботу на вольер с нами.

— Вот и хорошо. Только оформи им этот день как рабочий, с двойным окладом. Пусть не привыкает работать бесплатно, потом отучать замучаемся.

— Во, я так и думал, что ты так скажешь. Мишка Никите, кстати, уже пообещал доверить шуруповёрт. Торжественно, при свидетелях.

— Растёт кадровый резерв.

— Не то слово. Ты сам-то приедешь сегодня?

— Незачем. Раз скучно — значит, всё работает. Скучно у нас теперь любимая сводка.

— Тоже верно, — согласился Толян. — Ну, тогда до завтра.

* * *

Руки были заняты рулём, дорога шла пустая, и голова, конечно, полезла куда не просили. К Марго.

«До пятнадцатого» — она сказала это Артуру, я слышал это и в голосе у неё стоял металл, который не путается ни с чем. Пятнадцатое наступило в понедельник и упёрлось в зал двести четырнадцать. Заседание ушло на перерыв, потом отложилось, решения нет, бумаги нет. Что бы у неё ни было завязано на эту дату, завязка повисла в воздухе вместе с делом. Меня в том зале не было, и чем понедельник кончился для этих двоих, я понятия не имел. Всё моё знание — определение об отложении, шесть казённых абзацев из картотеки, где нет ни слова о том, кто как выходил из зала и какого цвета