Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Снизу, через этаж, цокнули по плитке когти. Барон установил, что я проснулся. Как он это определяет через перекрытие, ковёр и закрытую дверь — вопрос к науке, я перестал искать ответ уже давно. Возможно, у меня скрипят мысли.

Выбирался я из-под одеяла по частям, чтобы не качнуть матрас. Постоял, послушал — дыхание за спиной не сбилось. На лестнице переступил третью снизу ступеньку: она поскрипывает, я вычислил это во вторую же ночь и с тех пор хожу по-воровски. Хозяйка дома про ступеньку не знает. Хозяйка дома по утрам спит, у неё со своим внутренним счётчиком отношения здоровые.

На кухне стоял полумрак и держалась ночная прохлада — окна тут выходят на запад, солнце доберётся до них только к обеду. На сушилке блестела вчерашняя Лерина кружка, белая, с отбитым краешком, из которой она пила исключительно вечерний чай и которую запрещала мне ставить в посудомойку. Барон ждал у стеклянной двери террасы, вежливо, всем корпусом изображая, что никуда не торопится и вообще подошёл случайно. Я сдвинул дверь, и вежливость кончилась: пёс вылетел на газон, распугал птиц у смородины, сунулся в кротовый угол — доложить кротам, что власть не сменилась, — и ушёл в обход периметра, нос к земле, хвост кверху.

Выставил я его, если честно, из соображений шкурных. Рядом с Бароном я глухой, белая тишина на весь дом, а мне хотелось слышать это утро целиком — дом, Леру наверху, всё. Псу я, разумеется, объяснил, что забочусь о его моционе. Пёс сделал вид, что поверил, — оба мы с ним дипломаты.

Я смолол кофе, поставил турку на малый огонь и полез в холодильник. Творог, яйца, мука — всё нашлось, Лера закупалась в субботу основательно. Фартук с вышивкой «ДИАГНОСТ» висел на крючке у плиты: Лера перевесил его сюда ещё в июне, заявив, что инструмент должен храниться на рабочем месте. Я надел его, завязал тесёмки за спиной и почувствовал себя при исполнении.

Сырники — жанр коварный. Тесто у меня сначала вышло жидким, я добавил муки и перестарался, разбавил ложкой сметаны, и где-то на этом этапе мы с тестом начали договариваться. Первый сырник получился комом, второй развалился при перевороте, на третьем стороны пришли к взаимному уважению и дальше работали слаженно. Сковорода шипела негромко, кофе в турке поднялся шапкой, я успел снять его в последнюю секунду. За террасой поскрипывал под Бароном гравий. Наверху пошла по трубам вода: Лера встала раньше будильника. Я прибавил огня и выложил на сковороду вторую партию.

Спустилась она минут через десять — в моей рубашке с закатанными до локтей рукавами, босиком, волосы собраны наспех в узел, из которого уже сбежала одна прядь, та же, что мешала ей спать. Ещё с лестницы она попала в мой радиус вся, без помех и стен, и я на секунду забыл про сковороду.

Меня накрыло плотным утренним янтарём, тёплым, как нагретое солнцем дерево перил, и по краю его крутились мелкие золотые искры, вспыхивали и гасли. На языке разошлась мягкая карамель со сливочным низом, а к ней подмешалась почти цитрусовая нота свежести — так у неё фонит любопытство. Сквозь янтарь тянулась тонкая чистая лазурная нить, вода из холодного родника. Текстура была шёлковая, гладкая по всей длине, и серая рябь забот, которая включается у неё вместе с телефоном, до себя ещё не добралась. А глубже, под всем этим, лежало медленное сильное течение, которое она сама пока не назвала никакими словами, и я чувствовал его кожей: оно шло через кухню ко мне, к моим перепачканным в муке рукам. С таким фоном соврать нельзя даже из вежливости, всё равно что шептать в мегафон. Она и не врала, и вся эта роскошь предназначалась мне.

Читать человека в такую минуту почти неловко, как подглядывать в чужое письмо. Только письмо было адресовано мне, и я его читал, строчку за строчкой, и не испытывал по этому поводу ни малейших угрызений. Такая вот у меня утренняя пресса.

— Пахнет подозрительно хорошо, — сказала она, щурясь на сковороду. — Признавайся, чего натворил.

— Пока ничего. Всё впереди.

— Вот это меня и настораживает.

Она прошлёпала босыми ногами к столу, заглянула в турку, одобрительно хмыкнула. Где-то далеко, за посёлком, на деревенской стороне, заорал петух — с оттяжкой, со второй попытки взяв верхнюю ноту. Лера, не открывая толком глаз, кивнула на окно:

— Герман Аркадьевич. Лично прибыл.

— Ага, похоже на то, — согласился я.

Она подошла и встала рядом, плечом к моему плечу, глядя, как я переворачиваю сырники. Взяла с тарелки готовый, разломила, подула, обожглась всё равно и зашипела сквозь зубы. Ела она его из ладони, наклонив голову, и янтарь рядом со мной набирал густоту с каждой секундой, как мёд, который мешают ложкой.

— Ты в муке, — сказала она. — Вот тут.

— Издержки производства.

Она провела пальцем по моей скуле, снимая муку, и руку не убрала. Ладонь у неё была тёплая от сырника, и пахла она сном, ванилью и немножко моей рубашкой. Я повернул голову. Лазурная нить в её фоне вспыхнула и растворилась в янтаре без остатка, а тёплое течение внизу поднялось и перестало быть нижним.

— Сгорят же, — сказала она тихо, про сковороду, не отводя глаз.

— Пусть.

Я выключил конфорку не глядя, по памяти. Солнечная полоса с окна в прихожей к этому времени доползла до середины кухни и легла нам под ноги, тёплая даже сквозь плитку. Дальше были её дыхание у моей щеки, прохладные после лестницы ступни, тесёмки фартука, с которыми она справилась быстрее, чем я их завязывал, и короткие фразы, в которых от полноценных слов оставались одни гласные. Янтарь поплыл, потерял границы, залил кухню до потолка, и я плыл в нём вместе с ней, читая каждое её желание на полвздоха раньше, чем она сама успевала его понять, и отвечая на письма, которые ещё не были написаны. Она уплывала, и я уплывал следом, и было слышно лишь как стучит где-то на границе одно сердце на двоих — чьё именно, я разбирать не стал.

Сырники мы ели через час, холодными. Это были лучшие холодные сырники в моей жизни.

Завтракали на террасе. Солнце уже перевалило через сосны, доски пола нагрелись, и по ним ходили пятна света, просеянные сквозь ветки. Кофе я сварил по второму разу — первый безнадёжно перестоял на выключенной плите, и мы честно вылили его в