Предмет за номером девять - Александр Фрост

была она бляшкой. Нашивной бляшкой с пояса или с оплечья, литой, и не европейской работы. Видите узор по ободку? Это не растительный орнамент, это зверь. Оленья морда, сильно упрощённая, в круг. Такие вещи находят в курганах по Иртышу и по Оби, и в Петербурге они бывают двумя путями: через учёные общества — и через мужиков, которые копают бугры и везут находки на продажу.

Он положил пуговицу и посмотрел на Морозова.

— Бугровщики, — сказал Штоль. — Так их зовут. Раскапывают старые могилы в степи. Промысел старинный, ещё при Петре Алексеевиче ходили, а нынче реже, но ходят. И раз в десятилетие случается, что кто-нибудь из них вскрывает богатый бугор, и тогда на рынок разом выходит партия вещей одного набора. Одного, понимаете? Из одной могилы. Их видно: одинаковый сплав, одинаковая земляная патина, один зверь по ободку.

— Такая партия была?

Штоль долго молчал.

— Была, — сказал он наконец. — Лет девять или десять тому. Тогда по Петербургу разошлась партия — пряжки, бляшки, застёжки, гривна, ещё что-то. Через третьи руки, порознь, тихо. Я сам купил две вещи и обе продал. И, — он потёр лысину, — и, надо вам сказать, с той поры я об этих вещах слышал больше, чем мне бы хотелось.

— Что именно?

— То, чего я вам, как человек здравомыслящий, повторить не могу без ущерба для репутации, — сухо сказал антиквар. — Что их ищут. Что за ними ходит покупатель, у которого всегда есть деньги и который не торгуется. Что люди, у которых эти вещи оставались подолгу, имели неприятности. — Он поднял глаза. — Я вам скажу иначе, так будет честнее. Ольга Дмитриевна Верейская была моей покупательницей четырнадцать лет и, смею думать, приятельницей. Она однажды сказала мне странную вещь: что различает некоторые предметы... по особому признаку, которого другие не видят. Я, разумеется, счёл это дамской фантазией. А в январе она пришла ко мне и спросила, могу ли я найти ей человека, который скупает такие вещи, и не через посредника, а лично. Я сказал, что не могу, и посоветовал ей не любопытствовать. — Штоль снял очки и стал протирать их платком, очень тщательно. — Через три недели её убили на льду. Так что, милостивый государь, спрашивайте. Я отвечу на всё.

— Хорошо, — сказал Морозов. — Тогда первый вопрос. Вы сказали: купил две вещи и обе продал. Кому?

— Первую — покойному инженеру Верейскому, в девятьсот четвёртом. Овальный медальон с тёмным осколком под стеклом; осколок, между нами, к медальону отношения не имеет — вставлен позже, кустарно. Верейский взял его в подарок жене и заплатил, помнится, восемнадцать рублей. — Штоль усмехнулся невесело. — Восемнадцать рублей, милостивый государь. За вещь, из-за которой её потом убили на льду.

— Вторую?

— Вторую я продал в девятьсот шестом, и вот тут вам будет любопытно. Пришёл покупатель — сам, в лавку, без рекомендаций. Спрашивал прямо: нет ли предметов из известного мне сибирского поступления. Я сказал, что есть одна пряжка. Он не торговался. Заплатил, сколько я назвал, и ещё сверх того — за то, чтобы я сообщал ему, если пройдёт что-нибудь подобное.

— И вы сообщали?

— Дважды, — сказал антиквар и посмотрел Морозову в глаза. — Я не знал тогда ничего, кроме того, что человек собирает коллекцию, а это в моём ремесле обыкновенная и почтенная вещь. В третий раз я не сообщил. Это было в девятьсот десятом, и к тому времени я успел узнать, что у двоих моих знакомых, продавших ему вещи, потом были неприятности, а третий, отказавшийся продать, умер. — Он помолчал. — Я закрыл лавку на неделю, уехал в Ригу к брату и по возвращении сказался больным. Больше он не приходил. Я жив, как видите. Полагаю, оттого, что у меня ничего нет: я торгую, а не держу.

— Опишите его.

— Не сумею, — с досадой сказал Штоль. — Я четыре года стараюсь и не сумею. Роста среднего. Одет прилично, неброско. Говорит тихо и вежливо. Всё. Я, милостивый государь, сорок лет разглядываю клейма в лупу и запоминаю их наизусть, а его лица не помню. И знаете, что я вам скажу? Я думаю, это не потому, что у него лицо незаметное. Это потому, что он всегда стоит против света. Всегда, понимаете? В лавке, в дверях, в лавке моего соседа. Я после сообразил и ужаснулся: это ведь навык. Это человек, который годами приучал себя не оставлять лица.

— Перстень поверх перчатки, — сказал Морозов.

Штоль вздрогнул так, что стукнулся локтем о прилавок.

— Вы его видели?

— Нет. Мне его описывают четвёртый раз, и всякий раз одинаково.

Из лавки Морозов вышел в темноте, и в голове у него укладывался новый порядок вещей.

Одна могила. Один набор. Девять или десять лет назад партия разошлась по Петербургу — и с тех пор кто-то её собирает обратно, вещь за вещью, за деньги, а где не выходит за деньги — иначе. Сорок одна запись в списке Ольги Дмитриевны за одиннадцать лет — это не сорок одна разная диковина. Это, надо полагать, один клад, растащенный по чужим комодам.

А теперь главное, ради чего стоило мёрзнуть в этом веке.

Пуговица, поднятая им с пола собственной комнаты в первый же вечер, была из того же набора. Значит, в комнате, где убили прежнего хозяина этого тела, побывала вещь из сибирского бугра. Или — побывал человек, у которого такая вещь была при себе.

«Дедушка её из Сибири привёз, он там на золоте служил», — сказала девочка Настя про застёжку. Сибирь. Опять Сибирь: сибирский