Предмет за номером девять - Александр Фрост

проезжий, спустивший Севастьянову в карты тёплую фигурку; сибирский бугор Штоля; сибирский дед переплётчика. Три ниточки, и все тянутся в одну сторону — за Урал, в места, о которых Морозов знал только то, что они где-то есть.

Он остановился под фонарём на Садовой и подумал, что впервые за четыре месяца понимает, откуда взялось всё это дело. Не почему — откуда.

Дальше пошли будни.

Штоль, слово сдержавший, назвал троих скупщиков, через которых в Петербурге сбывают вещи такого рода: двое — солидные, с лавками, третий — Ярыгин, комиссионер без лавки, работающий по трактирам и меблированным комнатам, известный сыскному отделению давно и с дурной стороны.

За Ярыгина взялись основательно. Дроботов вёл наблюдение три дня, а на четвёртый комиссионера взяли — некрасиво, у порога трактира, и в его саквояже, среди дюжины серебряных ложек с чужими вензелями, нашлось довольно, чтобы начать разговор.

Ярыгин запираться не стал: ложки скупал, вензеля видел, а происхождения не спрашивал — «не моё дело, ваше высокоблагородие, я комиссионер». А на вопрос о медной застёжке старой работы отреагировал так живо, что Морозов понял: попал.

— Приносили, — сказал Ярыгин. — На той неделе. Во вторник.

Во вторник. На другой день после угара.

— Кто?

— Молодой человек, — Ярыгин зачастил. — Не из наших, не рыночный. Чистенький. В перчатках. Спрашивал сто рублей.

— Дали?

— Побойтесь бога, ваше высокоблагородие, — обиделся комиссионер. — За медяшку сто рублей? Я ему двенадцать давал, и то из уважения к старине. Он не взял. Сказал: я знаю, кому дороже отдать.

— Кому?

— А вот тут я вам, — Ярыгин сделался задумчив, — я вам скажу, а вы мне зачтёте. Он сказал: «Отнесу господину, который такие вещи собирает». Я говорю: собирателей, милый, много, все в Академии сидят. А он: «Мой не в Академии, мой сам приходит».

Дальше дело покатилось так гладко, что Морозов забеспокоился.

Ярыгин, торгуясь за снисхождение, выдал место: раз в две недели, по субботам, в трактире «Волна» у Тучкова перевоза, бывает человек, скупающий «старину без бумаг», и молодой чистенький мог пойти к нему. Место сходилось со всем: и с трактиром, знакомым Морозову по делу Ковригиных, и с тем, что до тропы, на которой убили Ольгу Дмитриевну, оттуда пятнадцать минут.

В субботу засаду поставили. Просидели весь вечер, взяли скупщика — и получили сорокалетнего благообразного грека, торговавшего иконным окладом сомнительного происхождения. Грек был чист по убийству, как первый снег: в ночь на понедельник он находился в Кронштадте при свидетелях числом одиннадцать, включая двух священнослужителей. К бляшкам, буграм и медным застёжкам он отношения не имел никакого, а «господина, который собирает», знать не знал.

Ложный след кончился в понедельник. Морозов отпустил грека с извинениями, каких в сыскной полиции обыкновенно не приносят, и Дроботов, наблюдавший это, высказался в своём роде:

— А всё ж таки, Александр Петрович, зря вы себя грызёте. Четыре дня на Ярыгина — это не потеря. Мы через него узнали, что застёжку носили продавать и что за неё просили сотню. Стало быть, Мишка её ещё не сбыл — или сбыл, да не тому. А коли не сбыл, — надзиратель поднял палец, — он от неё не побежит. С такой вещью в кармане не бегают, с ней сидят и ждут покупателя. Он в городе, ваше высокоблагородие. Он тут.

— Он тут, — согласился Морозов. — И ждать он будет не в ночлежке, а там, где чисто и не спрашивают бумаг. Меблированные комнаты, Кузьма Игнатьевич. Обойдите с приметами все, что есть на Песках и на Выборгской, и особо — те, где сдают без прописки.

Он вернулся в отделение поздно, злой на себя, и там его ждало то, чего он ждал меньше всего.

В комнате стола шло совещание: Вельяминов зашёл сам, с ним пристав Рождественской части, Бекетов и двое чиновников. Разбирали то самое дело о краже на Апраксином, по которому Морозов две недели ничего не делал, потому что занимался угаром.

Морозов вошёл, поздоровался и стал слушать, стоя у шкафа. Стоял он неудачно: за окном уже стемнело, лампу зажгли одну, над столом, и угол у шкафа с вещественными доказательствами лежал в глубокой тени.

Свет он поймал боковым зрением на средней полке — тот самый: зелёный, живой, дышащий, вершка в два, за стеклянной дверцей, между бирками.

Морозов повернул голову.

Он повернул её всего на четверть оборота и смотрел, наверное, секунды три — он умел считать эти секунды, — но три секунды человек, стоящий в комнате с пятью коллегами, не смотрит молча в шкаф.

— Александр Петрович? — Голос Вельяминова.

— Виноват, ваше превосходительство. Показалось, что дверца не заперта.

Он подошёл, подёргал ручку — заперто, — и вернулся на место с самым будничным лицом, какое сумел сделать. Разбор пошёл дальше. Пристав говорил о лавке на Апраксином, Вельяминов задавал вопросы, Бекетов вёл запись.

И, продолжая вести запись, Аполлинарий Львович, не поднимая головы, аккуратно вывел в своей клеёнчатой тетрадочке дату и короткую строчку — Морозов не видел букв, но видел, как двинулось перо: три слова, не больше.

Вечером, разбирая шкаф под предлогом ревизии вещественных доказательств, он нашёл источник. На средней полке лежал жестяной поднос с мелочью, изъятой по старому делу о краже из ссудной кассы, — пряжки, ложки, дешёвые кольца, всё под бирками. И среди них — тёмная плоская бляшка на обрывке кожаного ремешка, с оленьей мордой по ободку, изъятая в декабре у скупщика, к