Предмет за номером девять - Александр Фрост

Не-ет. Тут дело не в цене. Тут кому-то она нужна дороже денег, а такое, я вам скажу, страшнее всякого золота. За золото человек убьёт и успокоится. А за это, — он кивнул на застёжку, — за это будут ходить, покуда не соберут.

Морозов посмотрел на него с уважением: старый надзиратель, ничего не знавший ни про списки, ни про свет, ни про сибирские бугры, за одну минуту дошёл до самой сути дела.

Морозов взял её в руки — при понятых, при Дроботове, при свете дня.

Ничего.

Он подержал её на ладони, повертел. Тяжёлая, тёмная, тёплая от того, что лежала за пазухой у сидевшего в комнате человека, — и всё. Никакого света, никакого дыхания. При дневном свете он и не ждал его увидеть, но всё же, всё же...

— Опись, — сказал он ровно, кладя застёжку на стол. — Предмет медный, литой, длиною три вершка, с изображением звериной морды. Обнаружен в жестяной коробке.

Вечером, у себя, он развернул тряпицу в темноте, при потушенной лампе.

Застёжка светилась. Ровно, сильно, зелёным, дыша, — точно как было записано у Ольги Дмитриевны её аккуратным почерком: «горит ровно, сильно, при мне не гасла».

Морозов сидел в темноте и смотрел на неё долго. Потом сделал то, чего не делал ни разу за четыре месяца: взял её в руку и подержал.

Ничего не произошло. Медь была медью — гладкой, прохладной, чуть шершавой по ободку, где шёл олений глаз. Он ждал — сам не зная чего: тепла, о котором говорил Севастьянов, тяжести, голоса, чего угодно. Вещь молчала. Она просто светилась в темноте, как светится гнилушка, и была совершенно, оскорбительно равнодушна к тому, что за неё убили двоих.

Вот из-за чего умерли двое. Из-за куска меди с оленьей мордой, который в этом городе видят двое: он и покойница. Из-за вещи, которую нельзя предъявить, объяснить, оценить, — за которую нельзя даже назначить цену, потому что цена её известна только тем, кто её собирает.

Он завернул застёжку обратно и до утра думал не о ней, а о завтрашнем допросе.

Потому что дело, при всей его законченности, не сходилось.

Оно не сходилось в одном месте, и место это было крупное. Мишка Гущин, трубочист двадцати шести лет от роду, второй год в артели, — откуда он вообще узнал, что в чулане у переплётчика с Песков лежит эта медяшка? Не увидел: свет он не видит, иначе не сидел бы полгода в трубах. Не украл случайно: он приходил трижды и трижды предлагал деньги. Значит, ему сказали. Кто-то сказал ему: у переплётчика Гурьянова на Слоновой есть вещь, ступай и купи.

А кто мог знать?

Морозов открыл тетрадь и переписал в столбик всё, что имел.

Первое: список Ольги Дмитриевны, где переплётчик стоит двадцать девятым. Список хранился у старухи в Гавани, а копия — у самой Верейской, и обе не гуляли по рукам.

Второе: девять записок Гарина, отнесённых за полгода в условленное место. Гарин писал со слов Ольги Дмитриевны — про вещи, которые она видела. Записки ушли к собирателям.

Третье, и вот тут карандаш у Морозова остановился: у Гущина в комнате не нашлось ни рубля лишнего сверх двадцати трёх и ни одной бумажки. Ни записки, ни адреса, ничего. А перчатки и одеколон он покупал в декабре, когда, по всем расчётам, ещё не имел от застёжки ни копейки.

Стало быть, платили ему раньше. Стало быть, он и есть тот, кому платят.

Морозов отложил карандаш и посмотрел в тёмное окно.

Схема повторялась в третий раз, и в третий раз одинаково. Гриша Лоскутов, приказчик у закладчика: пиши, что приняли, вот тебе двадцать рублей. Кирилл Гарин, при вдове инженера: записывай, что она говорит о вещах, двадцать рублей серебром. И вот теперь — Михайла Гущин, трубочист, ходящий по чужим чердакам и печам всего квартала: человек, который бывает в каждом доме, видит каждую кладовку и знает, кто чем живёт.

Идеальный глаз. Дешёвый, незаметный и с законным правом входа.

Морозов подумал об этом отдельно, и мысль вышла холодная. Трубочист входит в дом по закону — дважды в год, по домовладельческому положению, и никто ему не удивляется. Он поднимается на чердак, спускается в кухню, стоит у печи в комнате, где хозяева при нём разговаривают, как разговаривают при мебели. Он видит кладовки, сундуки, божницы, полки в чуланах. В городе, где вещи лежат по чужим комодам и никто не знает, что на них охотятся, трубочист — лучшая ищейка из всех, какие можно нанять за двадцать рублей в месяц.

И артелей таких в столице не одна и не две. Морозов записал это на отдельной странице и подчеркнул: узнать, сколько людей в артелях, ходящих по Пескам, по Литейной, по Васильевскому. Если Гущин был один такой — это удача. Если их несколько — значит, у собирателей в Петербурге стоит сеть, покрывающая половину города и не стоящая им почти ничего.

Только у первых двух хватило ума остаться писарями. А этот, походив полгода по чужим печам за жалованье, поглядев на лайковые перчатки в галантерейной лавке и услыхав однажды, сколько стоит вещь, которую он ищет для чужого дяди, — этот решил, что дядя ему больше не нужен.

Он не выполнял приказ. Он воровал у своих хозяев.

Морозов встал, прошёлся по комнате и остановился у косяка, на котором в декабре тлел зелёный след.

— Стало быть, они его теперь ищут, — сказал он вслух. — И ищут не в трубах, а там же, где и я.