Предмет за номером девять - Александр Фрост

года, а именно предмет за № 9, каковой в описи значится, но среди изъятого не обнаружен; равно и в музее ранее не находился. По сему обстоятельству чиновником Морозовым представлен рапорт от 14 августа с. г. с ходатайством о производстве отдельного дознания. Ходатайство оставлено без последствий за отбытием означенного чиновника к новому месту службы».

Четырнадцатого августа — рапорт. В октябре — письмо без подписи: «Приезжайте, не раздумывая. О квартире не хлопочите, комната будет приготовлена». В декабре — приготовленная комната, чай на двоих, унесённый стакан и один удар в висок.

Морозов положил листы на стол и долго сидел неподвижно.

Предмет за номером девять. Числился в описи девятьсот третьего года и не находился в музее. Стало быть, кто-то вынул его из коллекции девять лет назад, при поступлении, — и все эти годы он был у кого-то на руках. И стало быть, единственный человек в империи, который это заметил и написал об этом бумагу, был убит через четыре месяца после того, как её написал.

«Что было у него, чего у меня нет», — записал он в феврале. Теперь он мог дописать: у него был не предмет. У него был вопрос.

Морозов взял перо, чтобы выписать себе номер девятый из описи и завтра же затребовать саму опись — и тут в дверь постучали.

Дежурный чиновник принёс почту стола: три казённых пакета и один частный конверт, плотной хорошей бумаги, надписанный от руки.

«Его высокоблагородию А. П. Морозову. В собственные руки».

Ни адреса отправителя, ни марки. Доставлено, стало быть, посыльным.

Морозов вскрыл его ножом для бумаги.

Внутри лежал сложенный вдвое лист — той же плотной бумаги, — и на нём восемь строк, писанных рукой ровной, учёной, без всякого форса:

«Милостивый государь Александр Петрович.

Полагаю, Вы уже составили обо мне некоторое мнение, и полагаю также, что оно ошибочно по меньшей мере наполовину. Мы с Вами четвёртый месяц занимаемся одним и тем же предметом, с разных концов и с разными намерениями, и я нахожу, что дальнейшее движение вслепую невыгодно нам обоим.

Мне известно, что Вы видите. Мне известно также, чего Вы о себе ещё не знаете, и это, поверьте, гораздо занимательнее.

Я буду ждать Вас в пятницу, в семь часов пополудни, у Никольского собора, со стороны канала. Приходите один или не приходите вовсе; людей приводить бессмысленно — Вы возьмёте пустое место, а я перестану быть Вам полезен.

Девочку я не трогал и не трону. Даю Вам слово, цену которого Вы пока не знаете».

Подписи не было.

Морозов сидел, глядя на письмо, и слушал, как за окном идёт капель — ровно, спокойно, по-весеннему.

Первое, что он сделал, — отнёс конверт к свету и осмотрел его так, как осматривал бы любую бумагу по любому делу. Бумага дорогая, верже, с водяным знаком английской фабрики; такую держат в двух-трёх лавках на Невском. Почерк — ровный, учёный, без нажимов и росчерков: рука человека, писавшего много и всю жизнь.

Потом он прочёл письмо ещё дважды, уже как показание.

«Мне известно, что Вы видите» — сказано без тени колебания. Значит, проверено: в январе через Гарина, в феврале через Гущина, а после, надо полагать, и просто наблюдением. Морозов вспомнил три секунды у шкафа при пяти свидетелях и подумал, что рапорт Бекетова, чего доброго, не единственная бумага, где эти секунды записаны.

«Чего Вы о себе ещё не знаете» — эта строка была хуже прочих, потому что била в то самое место, куда он сам себе четыре месяца запрещал смотреть: почему из всех людей на свете в теле убитого сыщика очнулся именно он.

И последняя, про девочку. Она означала ровно то, что означала: мы знаем, где ребёнок; мы могли бы, но не станем; оцените. Морозов оценил. Это была не угроза — визитная карточка, поданная так, чтобы её нельзя было не прочесть.

Вечером он пошёл на Сенную.

Стеша выслушала его — не письмо, письма он ей не показал, а суть — и долго молчала, глядя в самовар.

— Не ходи, — сказала она наконец.

— Пойду.

— Знаю, что пойдёшь. Оттого и говорю: не ходи. — Она подняла глаза. — Александр Петрович. Я в этом городе двадцать лет живу и людей знаю не хуже твоего, только с другого конца. Кто зовёт на разговор один на один — тому от тебя чего-нибудь надо. Кто пишет «людей не приводи» — тот уже подумал, приведёшь ты их или нет. А кто про дитё поминает — тот тебе показывает, за какую верёвочку станет тянуть, когда время придёт. И это он тебе показывает нарочно, чтоб ты понял. Понял ведь?

— Понял.

— И всё одно пойдёшь.

— Стеша, — сказал Морозов, — я четвёртый месяц гоняюсь за тенью. Я знаю, как они вербуют, где кладут записки и как заметают. Я не знаю одного: зачем. Ради чего собирают медные бляшки с оленьей мордой. И покуда я этого не знаю, я в этом деле — собака на цепи: бегаю по кругу, длина цепи известна, а хозяин в дом не входит. Он предлагает разговор. Я пойду и послушаю.

— И поверишь?

— Ни единому слову. — Он усмехнулся. — Я тридцать лет только тем и занимался, что слушал людей, которым нельзя верить. Это, знаешь ли, самый полезный род собеседников: они говорят неправду, но говорят её о том, что