Предмет за номером девять - Александр Фрост

Морозов смотрел на неё долго.

Полгода он ходил по городу и высматривал этот свет в подворотнях. А одна из вещей всё это время лежала в казённом шкафу его собственного отделения — под биркой, под замком, в описи.

Он сел на подоконник в пустой комнате стола и заставил себя посчитать.

Пыжовская полка — лавка, куда несут краденое. Косяк в его комнате — где убили человека. Медальон Верейской — на шее у женщины из списка. Чулан переплётчика — двадцать девятый номер того же списка. Архивная папка Гарина. И вот теперь — шкаф с вещественными доказательствами, куда стекается всё, что отбирают у воров по всему городу.

Ни одного случайного места. Ни одной случайной подворотни. Три недели он честно исходил ночами весь Литейный и Пески, надеясь, что свет — как фонарь, который где-нибудь да загорится. Свет не был фонарём. Свет был при вещах, а вещи были у людей и в местах, где такие вещи оседают: у скупщика, у собирателя, в казённой описи. Искать надо было не улицы. Искать надо было маршруты, по которым в этом городе ходит краденая старина, — и стоять на них, как стоят в засаде.

От этой мысли ему сделалось одновременно легче и хуже. Легче — потому что впервые за четыре месяца дар из припадка превращался в инструмент, у которого есть правило. Хуже — потому что правило это работало и в обратную сторону: если он видит вещи там, где они оседают, то и те, кто их собирает, ходят по тем же маршрутам. Значит, рано или поздно они встретятся на одной тропе. И, судя по всему, встретятся не потому, что он их найдёт.

Он выдвинул бляшку на середину подноса, запер шкаф и написал рапорт: вещественное доказательство по делу такому-то, приобщённое в декабре, надлежит хранить с прочими, дверцу шкафа впредь опечатывать. Рапорт был пустой, но он ложился в бумагу — и, стало быть, назавтра всякий, кто спросит, зачем начальник стола вечером разбирал шкаф, получит ответ на казённом языке.

Про три слова в клеёнчатой тетрадочке рапорт написать было нельзя.

Глава 4 (19)

Рапорт Бекетова лёг на стол Вельяминову в среду.

Морозов узнал об этом не от начальника отделения, а от Дроботова, который умел узнавать всё за полчаса до того, как это случалось: Аполлинарий Львович просидел вечер у себя, переписал набело четыре листа, а утром понёс их не по столу, а прямо наверх.

Вельяминов вызвал его после полудня. Рапорт лежал перед ним, повёрнутый текстом вниз, — деталь, которую Морозов оценил.

— Садитесь, — сказал Вельяминов. — Я вам не стану читать, что здесь написано, потому что вы и так догадываетесь. Изложу суть. Ваш чиновник для поручений полагает своим долгом обратить внимание начальства на состояние здоровья начальника стола. Приводит семь случаев с числами. Все, надо отдать ему справедливость, изложены сухо и без выводов: такого-то числа остановился в коридоре и смотрел в угол, на вопрос отвечал «контузия»; такого-то, при осмотре на Слоновой, продолжительное время находился в тёмном чулане без надобности и по выходе распорядился внести в опись отсутствующий предмет; такого-то, при совещании, прервал доклад, глядя в шкаф. Он не пишет ни слова о причинах. Он пишет — цитирую — «дабы, ежели болезненное состояние подтвердится, оно не было впоследствии поставлено в вину ни начальнику стола, ни отделению».

— Красиво, — сказал Морозов.

— Отменно красиво. — Вельяминов побарабанил пальцами. — Я двадцать два года служу и такой бумаги давно не видал. Тут не подкопаешься: он не донёс, он позаботился. Итак, Александр Петрович. Я слушаю вас.

Морозов помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, у которого нет заготовленного ответа, — и сказал правду, ту её часть, которая укладывалась в этот век:

— Всё изложенное было. Числа, полагаю, верные. Объяснение у меня одно, и оно вам не понравится: у меня скверное зрение в темноте и хорошее внимание к мелочам. Я останавливаюсь, когда вижу то, чего не понимаю, — и стою, пока не пойму. За тридцать лет я привык, что это выглядит странно, и научился отвечать «контузия», потому что это короче, чем объяснять всякий раз.

— В формуляре у вас контузии нет.

— В формуляре у меня много чего нет, ваше превосходительство.

Вельяминов посмотрел на него долго — тем самым взглядом, каким смотрел в январе, когда речь зашла о двух тихих смертях за два месяца.

— Знаете, что меня удерживает? — сказал он наконец. — Не ваши объяснения. Ваши объяснения дурны. Меня удерживает вот что: за все семь случаев, которые здесь перечислены, вы ни разу не ошиблись по делу. В чулане на Слоновой действительно не хватало предмета — я справлялся, след на пыли зафиксирован понятыми. В угар, который вся часть закрыла бы к вечеру, вы влезли и вытащили оттуда хлорал и кошму в трубе. Как начальник отделения я обязан считаться с результатом. Как человек, — он поморщился, — как человек я хотел бы, чтобы вы дали мне хоть одно объяснение, в которое я мог бы поверить.

— Я подумаю, ваше превосходительство.

— Подумайте. — Вельяминов перевернул рапорт лицом вниз и придвинул к себе. — Бумагу я оставлю у себя. Не уничтожу — не имею права, — но и хода ей не дам, покуда вы приносите мне раскрытые дела. И вот вам мой совет, Морозов, единственный, какой я могу дать. Заканчивайте угар. Быстро. Пока у меня в столе лежит одна такая