Предмет за номером девять - Александр Фрост

Из кабинета Морозов вышел с ясным ощущением поставленных часов. Он их слышал.

С Бекетовым он объяснился в тот же день — не откладывая, потому что откладывать такие вещи значит признавать за ними вес.

Он дождался, пока комната стола опустеет, подошёл и сел напротив.

— Аполлинарий Львович. Я читал ваш рапорт. Верней, мне его изложили.

Бекетов отложил перо и посмотрел на него без малейшего замешательства — спокойно, вежливо, с той безукоризненностью, которая хуже наглости.

— Я готов повторить его содержание вам лично, — сказал он. — Я ничего не написал за вашей спиной такого, чего не сказал бы в лицо. Вы больны, Александр Петрович. Я не знаю, чем, и не считаю себя вправе гадать. Но человек, который при исполнении обязанностей отключается на несколько секунд, представляет опасность — прежде всего для тех, кто рядом с ним ведёт задержания.

— Складно.

— Я не желаю вам зла, — сказал Бекетов, и Морозов, послушав, решил, что это, пожалуй, правда. — Более того. Я полагаю вас лучшим следователем в отделении, и это меня не радует, но это так. Однако лучший следователь, скрывающий недуг, — это через полгода скандал, и скандал будет не только ваш. Стол — общий. Вы бы на моём месте поступили так же.

— Нет, — сказал Морозов. — Я на вашем месте подошёл бы к человеку и спросил. И только выслушав ответ, сел бы писать.

— Я спрашивал. Вы отвечали «контузия».

Тут крыть было нечем, и Морозов не стал.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Тогда договоримся так. Мы дело сделаем, а после я вам дам ответ, который вас удовлетворит. Не сегодня. Но дам.

Он сказал это и по дороге к двери подумал, что дать такой ответ ему нечем — разве что тем, что лежит завёрнутое в тряпицу и светится в темноте. И что человек, которому он это покажет, напишет второй рапорт, и не о контузии.

Мишку Гущина нашли на четвёртый день после этого разговора, и нашли не сыском, а терпением.

Помогло, впрочем, и другое. На третий день Стеша прислала мальчишку с запиской в три строки: «Про твоего трубочиста спрашивают. Не наши. Двое, ходят по номерам с Выборгской стороны, сулят пять рублей за указание. Поспеши».

Морозов прочёл записку дважды и понял, что часы, которые он слышал в кабинете Вельяминова, идут быстрее, чем ему казалось. По городу ходили двое и искали того же человека, что и он, — с той разницей, что им не нужно было ни постановления, ни понятых, ни повода для ареста.

— Пять рублей за указание, — сказал Дроботов, прочитав. — Щедро-с. Мы, казённые, за такие сведения даём полтинник и обещание не трогать до Пасхи.

— Оттого они и находят быстрее, — сказал Морозов. — Кузьма Игнатьевич, бросайте всё прочее. Выборгская сторона, все номера подряд, начиная от Сампсониевского. И не спрашивайте по приметам — спрашивайте, кто въехал в понедельник или во вторник и платил вперёд.

Дроботов, обходя меблированные комнаты по спискам, где сдают без прописки, к концу вторых суток дошёл до Выборгской стороны, до дома купца Мосягина у Сампсониевского, где хозяйка держала восемь номеров и особой строгостью не отличалась. Хозяйка приметы выслушала и опознала жильца из шестого номера: живёт с прошлой недели, назвался Гущиным Михайлой, аккуратный, тихий, платит вперёд, из дому почти не выходит.

Брали его утром, тихо и правильно: Дроботов с двумя городовыми — с чёрного хода, Морозов — с парадного.

Гущин не бежал и не дрался. Он открыл на стук сам, в жилете и без сапог, посмотрел на Морозова, на городовых за его спиной — и сел на кровать, ссутулившись, как садится человек, для которого главное уже случилось.

— Долго вы, — сказал он.

И Морозов, шагнув в комнату, отметил про себя три вещи разом.

Первая: окно в номере было завешено одеялом среди бела дня. Вторая: у двери, прислонённая к косяку так, чтобы падала под руку, стояла железная кочерга — не хозяйская, кочерги в номерах не держат, эту принесли. И третья, главная: сказано было «долго вы» — с облегчением. Так говорят не полиции. Так говорят полиции, когда неделю ждали не её.

— Кого ждал, Михайла? — спросил Морозов.

Гущин поднял на него глаза, и в них плескался чистый, разведённый водой страх.

— Никого, — сказал он. — Спал я.

— С кочергой у двери и с завешенным окном.

— Ветром дует, — сказал Гущин.

Комнату обыскали при понятых. Взяли: узел с бельём; лайковые перчатки, две пары; склянку из-под одеколона; двадцать три рубля с мелочью; аптечный пузырёк с остатками бесцветной жидкости — впоследствии Штейн подтвердил хлорал; и жестянку из-под монпансье, а в жестянке, завёрнутая в тряпицу, — медная застёжка старой работы, с оленьей мордой по ободку.

Дроботов, увидев её, крякнул.

— Из-за этого? — спросил он с искренним, почти обиженным недоумением, разглядывая медяшку на ладони у Морозова. — Двое покойников и дитё в больнице — из-за этого? Да ей красная цена — рубль, и то ежели пьяному продавать.

— Ярыгин двенадцать давал, — сказал Морозов.

— Ярыгин, ваше высокоблагородие, за прошлогодний снег двенадцать даст, у него натура такая. — Дроботов покачал головой. —