Проклятый Лекарь. Том 9 - Виктор Молотов

это было бы слишком очевидно, слишком предсказуемо. Дубровский ожидал атаки на руку и был готов отдёрнуть её. Нет, Нюхль вцепился в запястье — в ту точку, где лучевая артерия (один из основных кровеносных сосудов руки) проходит ближе всего к поверхности кожи.

Костяные зубы, способные прогрызть сталь, прошли сквозь кожу, сухожилия и стенку артерии за долю секунды.

Дубровский вскрикнул.

Скорее от неожиданности, чем от боли. Хотя боль тоже была: разрыв артерии — это не царапина, это серьёзное повреждение с немедленной потерей крови. Гиповолемия (уменьшение объёма циркулирующей крови) начинается сразу же: сердце качает кровь, а она вытекает наружу вместо того, чтобы возвращаться.

Его рука дёрнулась от панели. Инстинктивное движение — отбросить источник боли. Нюхль отлетел в сторону, унося с собой кусок плоти, и приземлился на все четыре лапы, злобно щёлкая окровавленными челюстями.

Хороший мальчик. Очень хороший мальчик.

— Тварь! — Дубровский прижал раненую руку к груди. Кровь текла между пальцами, капая на паркет — кап, кап, кап — равномерно, как метроном. — Грязная тварь!

Он ударил по Нюхлю теневым импульсом — волной тьмы, сформированной из чистой ярости. Мой фамильяр отлетел к стене, врезался в штукатурку с неприятным хрустом, но тут же вскочил. Покачнулся — одна из костяных лап была выбита из сустава, — но устоял.

Крепкий малыш. Я им горжусь.

— Переговоры окончены, — констатировал я, формируя в руке сгусток некроэнергии. Знакомое ощущение — холод, концентрирующийся в ладони, тяжесть силы, готовой вырваться наружу. — Ты хотел узнать, как я тебя остановлю? Вот так.

Дубровский выпрямился. Его лицо исказилось. Маска цивилизованного аристократа слетела, обнажая лицо фанатика. Глаза горели тёмным огнём, губы кривились в оскале.

— Ты не понимаешь, во что ввязался, доктор, — его голос стал низким, утробным, как будто говорил не один человек, а несколько одновременно. — Ты хотел войны? Ты её получишь.

Он щёлкнул пальцами здоровой руки.

И тени ожили. Они хлынули отовсюду: отделялись от стен, от пола, от потолка, словно чернильные пятна, обретающие объём. Струились, переплетались, сливались в единый поток. И этот поток направлялся к дверному проёму.

Нет. Не к проёму. Из проёма.

Элитные охранники, которых конструкт нокаутировал по пути сюда, входили в кабинет. Те самые, которые должны были лежать без сознания в коридорах. Те самые, которых мы аккуратно обошли, решив, что они больше не угроза.

Их было много. Я насчитал пятнадцать, прежде чем сбился, ибо они продолжали входить, заполняя кабинет, как вода заполняет трюм тонущего корабля. Двадцать. Двадцать пять. Тридцать.

И их глаза…

О, тьма, их глаза! Были абсолютно чёрные. Ни белков, ни радужки, ни зрачков. Сплошная тьма, как провалы в бездну. Как дыры в реальности, через которые смотрит что-то чуждое и голодное.

Я видел подобное раньше. В своём мире, в своё время. Одержимость тенью — редкое и страшное состояние, когда тёмная сущность полностью подавляет человеческую личность, используя тело как марионетку.

Только тогда это были единичные случаи. Здесь их были десятки.

— Познакомьтесь с моим Теневым Легионом, — голос Дубровского звучал торжествующе. Он отступил к стене, прижимая раненую руку к груди, но в его глазах горело безумное удовлетворение. — Элита из элит. Лучшие бойцы Империи, прошедшие через мою обработку.

Он вскинул здоровую руку, и тени, окутывающие охранников, вспыхнули фиолетовым.

Я видел, как меняются их тела. Вены на шеях, на лицах, на руках вздулись, проступая под кожей тёмными линиями. Мышцы напряглись, сухожилия натянулись, как струны.

Он накачивал их теневой энергией, как спортсмена накачивают стероидами перед соревнованиями. Превращал обычных людей в берсерков — машин для убийства, не знающих страха, боли и жалости.

— Они уже не чувствуют боли, — подтвердил Дубровский мои мысли. — Не знают страха. Не остановятся, пока не умрут. Или пока не умрёте вы.

Пауза. Театральная, рассчитанная на эффект.

— Убейте их всех.

И они бросились вперёд.

Первые двое налетели на конструкт и отлетели назад, сбитые его могучими руками.

Удар был мощным: я слышал хруст рёбер даже сквозь грохот боя. Перелом как минимум трёх-четырёх рёбер, возможно — разрыв селезёнки от удара о стену. При нормальных обстоятельствах эти люди корчились бы от боли, не в силах сделать вдох.

Они встали. Просто встали и снова бросились в атаку, как будто ничего не произошло. Один из них бежал, держась за бок, из которого торчал осколок ребра, проткнувший кожу изнутри. Открытый перелом. Пневмоторакс (скопление воздуха в плевральной полости, сдавливающее лёгкое) был неизбежен: лёгкое должно было схлопнуться в течение минуты. Ему было всё равно.

Они не чувствовали боли. Буквально.

— Защитный периметр! — крикнул я, отступая к капсуле с Петром. — Не дайте им прорваться!

Стрельцов выхватил пистолет-пулемёт и открыл огонь — короткие, контролируемые очереди. Два выстрела, пауза, ещё два. Он целился в ноги, как учили: обездвижить, не убить. Нейтрализовать угрозу с минимальным ущербом.

Первый охранник рухнул: пуля раздробила коленную чашечку. Классическое огнестрельное ранение: разрыв связок, повреждение суставной сумки, мгновенная потеря подвижности.

Он упал. И пополз.

Пополз вперёд, волоча за собой бесполезную ногу, оставляя на паркете кровавый след.

— Твою мать… — выдохнул Стрельцов.

Кирилл вскинул руки, формируя световой щит. Золотистое сияние вспыхнуло в полумраке кабинета — яркое, чистое, обжигающее глаза после теневой тьмы. Щит развернулся полукругом, отбрасывая первую волну атакующих.

Теневые существа зашипели при контакте со светом. Я видел, как дымится их кожа в местах соприкосновения. Хорошо. Значит, у них есть уязвимость.

Но их было слишком много.

Они напирали на щит, как волны на скалу. Один падал, и на его место вставали двое. Кирилл скрипел зубами от напряжения: его лицо побледнело, на висках выступили капли пота. Ещё немного, и он потеряет сознание.

— Кирилл! — крикнул я. — Не держи щит! Атакуй!

— Но… я могу их убить!

— Они уже…

Не успел я договорить. Один из охранников прорвался сквозь щит: просто прошёл насквозь, несмотря на боль, несмотря на дымящуюся кожу. Его руки потянулись к горлу Кирилла.

Конструкт перехватил. Его рука сомкнулась на запястье охранника и дёрнула — резко, без усилия. Рука охранника оторвалась с влажным хрустом, как куриная ножка от тушки.

Охранник посмотрел на культю. Посмотрел на конструкт. И продолжил атаковать — одной рукой.

— Какого… — начал Стрельцов.

— Они не чувствуют, — перебил я. — Вообще ничего. Тень выжгла болевые рецепторы.

Костомар врубился в гущу врагов, размахивая костяным мечом. Клинок, созданный из его собственных рёбер, рассекал воздух со свистом и всё, что попадалось на пути.

— Хозяин! — проревел он, отсекая чью-то руку. — Их тут как грязи! Мы так долго не продержимся!

Он был прав. Их было слишком много. Они лезли и лезли,