Диктатор 2 - Руслан Ряфатевич Агишев

созданию из заключённых, осуждённых за преступления небольшой и средней тяжести, специальных трудовых отрядов / бригад по работе на объектах с особыми условиями труда. Последнее должно было существенно ускорить реализацию важнейших инфраструктурных объектов на востоке страны и дать возможность осуждённым искупить свою вину перед обществом реальным трудом. Оступился — искупай вину трудом, а не просто валяйся в камере днями напролет. Более того было отложено исполнение приговоров по знаковым уголовным приговорам бывшим высшим чиновникам Украинской, Узбекской и Таджикской ССР. Даже прогремевшее на всю страну дело Кравчука с многомиллионными хищениями и вопиющими злоупотреблениями властью было «поставлено на паузу».

Но сейчас Варенников уже думал не об этих реформах, которыми пытался вдохнуть в Союз новые силы, новую жизнь. Его мысли были о страшной трагической судьбе страны, которая с завидной регулярностью проходит через катастрофические события в своей истории — революции, мятежи, перевороты, нашествия. Эти циклические катаклизмы взрастили в народе удивительное терпение и невероятную жажду справедливости. Пусть будет плохо, тяжело, но всем понемногу. Будет хорошо, сытно, но для всех без исключения. И это же невероятным образом превращало практически любого, кто оказывался на самом верху в самодура, жадного до власти, земель, богатств. Будило самые низменные, мерзкие чувства, от которых с тыла кровь в жилах. Естественно, были исключения в виде вождей, правителей-подвижников, но лишь в виде исключений.

— … Черт, когда же вы все нажретесь? Проклятые царьки, султаны, когда же вы всем этим подавитесь домами в три этажа, квартирами, машинами с персональными водителями, норковыми шубами? Куда вам все это? С собой заберете?

Получалось, что существующая власть, элита, особенно её самая верхушка в союзных и местных органах власти, сопротивлялась всем попыткам модернизировать страну, вытащить её из затяжного социально-экономического кризиса. Где-то это сопротивление было осознанным и доходило до откровенного саботажа решений ГКЧП, как в Украинской, Грузинской, Армянской и Азербайджанской ССР. Где-то это было неосознанно, когда чиновники просто не хотели перестраиваться, не хотели совершать сверхусилий. Их и так все устраивало, у них и так было все и даже больше, чем нужно для комфортной жизни. Внутренние механизмы Союза, позволявшие решать задачи циклопического масштаба, оказались «подернуты ржавчиной», и не желали «проворачиваться». Кончилась та социальная жизненная «смазка», которая десятилетия назад заставляла течь сибирские реки вспять, на Крайнем Севере возводить поселки, строить гигантские заводы-города.

— … Я ещё думаю о каких-то выборах, президентских сроках, — горько усмехнулся Варенников, вдруг осознав как далеко были его заботы от насущной реальности. — Как Горбачёв, точь в точь… Он то же носился с этой чертовой идеей о президентской должности, то де верил, что это все перезапустит, всех примерит.

Было ясно, что с такой помпой и такой надеждой готовящиеся выборы президента СССР ничего бы радикально не изменили. Они просто взвинтили бы темп всеобщей «говорильни», подменив ею настоящую реальную работу. Все экстренные меры просто «утонули» бы в бесконечных согласованиях, соглашениях. Все бы вновь покатилось по «накатанной».

— … Где же те люди, которые по колено в ледяной воде строили метро, БАМ, которые грудью бросались на амбразуру дзота, которые вели в атаку штурмовые роты? Умерли, а остальные — опаскудились… Да, так…

Варенников ясно понял, что именно это и было его главной ошибкой. Не нехватка управленческого опыта, не отсутствие команды единомышленников, не недостаток нужных инструментов, нет тысячу раз нет! Главная проблема была в следующем: он верил, что верхушка хочет сохранить Союз, понимает его важность. Оказалось, его противниками были не конкретные два — три человека, а целый высший чиновничье-партийный слой — сложившаяся неприкасаемая номенклатура.

— … И что теперь?

Он вдруг почувствовал себя тем самым библейским Сизифом, который на протяжении вечности вкалывал огромный камень на вершину высокой горы. Физически опускались руки от этого жуткого ощущения.

Замер, словно окаменев. Посинели губы. С хрустом сжал кулаки.

— Что теперь… Ничего… Как и всегда, один против всех…

Вдруг Варенников прищурился, нехорошо усмехнулся.

— Хм, а ты размяк старик. Раньше бы в момент решил вопрос.

Рукой сделал хитрое движение, словно нож вытаскивал.

— Вон твой Одинцов… твой… мой… пол Америки раком поставил, а ты пять шесть десятков разжиревших уродов в стойло поставить не можешь… Да уж… А ведь Одинцов-то — этот ведь я, этот я! Черт побери, это же я Одинцов!

До него неожиданно дошло, что никакой он не Варенников, а Одинцов. Он — настоящий матерый диверсант, который мог сутками в болоте поджидать свою цель, мог незаметно проникать в сверх укреплённый бункер, и ликвидировать врага. Он резал как курей хвалебных зелёных беретов и спецов дельты. В банановых республиках «убирал» президентов.

— Забыл, получается, хотя такое не забывается, — криво усмехнулся он. — Придется вспомнить. Хватит. Попробовал уже, и вон что получилось. Теперь по моему будем делать… Хватит в игры играть… в генералов, которых никто не слушает, в президентов, которые ничего не решают. Хватит, иначе мы проиграем все и всё.

Резко встал с места, и вышел из кабинета. Щёлкнул замок. На столе осталась лежать раскрытая папка с докладом. На одной из страниц прямо на самом верху четко читалась надпись «президент», несколько раз перечеркнутая двумя жирными чертами. Рядом была написана фамилия человека, который даже после своей смерти заставлял одних его возносить до небес, а других истово ненавидеть. «Сталин».

* * *

Варенников не стал «рвать и метать» — поднимать по тревоге десантные полки, бросать на улицы города танковые батальоны. Его оружием стала выдержка и абсолютное спокойствие, с которым он ждал нужного момента. Новый путч или переворот, как там его не назови, сейчас не был нужен от слова «совсем». Все нужно было сделать в формально совершенно законных рамках, чтобы в очередной раз не ломать уже сложившуюся систему власти.

И поэтому его план был невероятно изощренным, и даже иезуитским. Для себя Валентин Иванович в нем выделил два этапа. На первом этапе планировалось изоляция его основных противников, чтобы сломить сопротивление, запугать оставшихся недовольных. На втором этапе нужно было путем президентских выборов закрепить свой правой статус, чтобы все на Западе «закрыли свои рты».

— … А день «Х» даже придумывать не нужно, — усмехнулся генерал, заканчивая подписание соответствующих распоряжений. — Послезавтра 7 ноября, и в честь очередной годовщины Великой Октябрьской революции по Красной площади пройдут в парадные расчеты…

План выходил не просто красивым, а изящным. На органы внутренних дел и КГБ Варенников фактически не мог опереться, так как их руководство было его оппонентами и могло