Диктатор 2 - Руслан Ряфатевич Агишев

всегда осторожно начал он. Развел руками, словно, и правда, произошла какая-та глупость. — Мы сейчас должны поднять на трибуну мавзолея, чтобы поприветствовать людей и парадные расчеты, а вы препятствуете этому. Мы должны немедленно проследовать на свои места. До начала парада остается несколько минут. Если нас не будет, кто же тогда поприветствует…

Он говорил с волнением, но мягко, сдержанно. Чувствовалось, что все еще верил, что вот-вот все разрешится.

— Да, замолчите вы! — с раздражением шикнул на Янаева Павлов, все это время молчавший. — Вы что ничего не поняли⁈ Парад и без нас примут. Вон он.

Сказал, и махнул в сторону трибуны, где стоял всего лишь один человек, силуэт которого был им очень хорошо знаком.

— Что? Да, я вас в…

Раздался было возмущенный рев, но тут же сменившийся сиплым кашлем. Попытавшийся броситься на полковника, Павлов медленно оседал на камень.

— В случае неповиновения, я имею право применить оружие на поражение…

Глава 27 Почти манифест

Глава 27 Почти манифест * * *

The New York Times

'… Впервые с момента образования Советского государства, то есть за более чем 70 лет, торжественное шествие парадных колонн по Красной площади с трибуны мавзолея приветствовал лишь один человек. До этого дня празднование главного коммунистического праздника — день Октябрьского переворота — традиционно посещало все высшее руководство СССР. За всю историю страны исключений не было. Даже диктатор Сталин такого себе не позволял, и его всегда сопровождали остальные члены Политбюро.

В связи с этим, мы задаемся вопросом: свидетелями чего мы с вами являемся? С чем связано столь неординарное событие?

Наша редакция связалась с советским посольством, но никакого внятного комментария мы так и не получили'

* * *

The

Washington

Post

'… Чтобы ответить на возникшие вопросы по поводу произошедшего сегодня в советской столице, мы взяли интервью у профессора Дж. Коэна из Гарвардского университета. Профессор Коэн имеет степень доктора истории и является признанным экспертом по СССР. Автор более двухсот научных трудов, советник Государственного департамента США.

—

Доктор Коэн, как бы вы могли прокомментировать для наших читателей то событие, свидетелями которого мы стали 7 ноября на Красной площади?

— Оценивая произошедшее, как несомненно, экстраординарное событие, мы должны иметь ввиду, что в общественно-политической системе Советского Союза огромное значение имеет символизм. Именно символизм служить инструментом легитимации власти и мощным средством трансляции идеологических установок. Визуальные образы, ритуалы и повседневные практики для советского человека являются самым настоящим языком понимания политической действительности…

—

Доктор Коэн, не могли бы вы пояснить то, что имеете ввиду?

— Да, да, конечно. Мавзолей в Москве, а в нашем случае его трибуна, имеет для советской элиты сакральное значение. Проще говоря, это символ преемственности власти, ее непосредственная связь с основателем СССР, Лениным. Все руководители СССР в обязательном порядке присутствовали на трибуне мавзолея в момент торжественных мероприятий на Красной площади. И с точки зрения символизма имеет невероятно большое значение, в каком порядке стоят советские руководители и их приближенные. Ближайшей аналогией выступает тщательно прописанный порядок размещения дворян подле своего короля. Как вы понимаете, близость расположения к сюзерену прямо говорит о королевской милости к этому человеку. Соответственно, далеко от короля располагаются те, кто чем-то его прогневали.

—

Доктор Коэн, но на трибуне мавзолея был лишь один человек, и никому не было рядом. О чем тогда это говорит, по вашему мнению?

— Не думаю, что я ошибаюсь, но это свидетельствует о максимально возможном дистанцировании генерала Варенникова от остальных политических сил в стране, и, как следствии, всеобъемлющей концентрации в своих руках всей полноты власти — власти диктаторского характера…'.

* * *

Vesti

in

Serbia

'…Наш специальный корреспондент Лазар Милкович присутствовал на параде на Красной площади в Москве в честь семьдесят третьей годовщины Великой Октябрьской революции, и готов поделиться своими впечатлениями. Лазар, что ты можешь рассказать нашим читателям об этом мероприятии? Произошли ли какие-то изменения по сравнению с прошлогодним празднованием седьмого ноября?

[Лазар Милкович]: уже прошло больше суток с момента завершения празднования, но меня до сих пор переполняют противоречивые чувства. Именно об этом я и хотел бы рассказать, а не о самом параде. Думаю, это сейчас самое важное для наших читателей, а не перечисление танков, самолетов и солдат. Я уже больше двадцати лет подряд встречаю седьмое ноября на Красной площади в Москве, но никогда еще не ощущал такой атмосферы. Признаюсь, в предыдущие годы меня не раз посещало ощущение обыденности, привычки во время праздника. Для многих день Великой Октябрьской революции потерял то значение, которое когда-то имел, и стал просто еще одним праздничным днем в календаре. Но вчерашняя атмосфера была совершенно иной, была полна веры, надежды в будущее, в новые изменения. Я видел этот особый блеск в глазах людей, когда они испытывают восторженные чувства, слышал их разговоры о новых временах, чувствовал их радость.

[Редакция]:

Лазар, вы ведь говорили с людьми? С чем именно связаны их надежды? Неужели с новой военной техникой, впервые показанной на параде?

[Лазар Милкович]: С моей стороны не будет преувеличение сказать, что вся невероятная атмосфера, которая вчера витала в воздухе, была связано лишь с одним человеком — генералом Варенниковым, возглавляющим высший чрезвычайный орган управления в Советском Союзе. Находясь среди обычных людей, я слышал много разных мнений о нем — о его честности, жесткости, решительности, иногда даже упрямости. Однако все они сводились к одному — генерал Варенников пришел, чтобы навести порядок и больше не допустит бардака в стране. Люди говорили о том, что он делает дело, а не болтает, что точно не будет воровать, как другие. Говоря о нем, очень часто упоминается еще одно имя…

[Редакция]:

Кого вы имеете ввиду? Петра Великого, главного реформатора России?

[Лазар Милкович]: Нет, я говорю о Сталине…'.

* * *

Москва, Останкино

Главная студия застыла в ожидании. ПредседательВсесоюзной государственной телерадиовещательной компании Яковлев стоял рядом с оператором бледный, как смерть. От сильного волнения то одергивал пиджак, то поправлял галстук, то зачем-то доставал носовой платок. Выглядывавший из-за его плеча, заместитель выглядел не лучше: глаза широко раскрыты, губы плотно сжаты, едва дышал. Того и гляди в обморок свалится. Недавние события в августе так и не стали для них прививкой.

— Мы в эфире! — в полной тишине команда режиссера прозвучала словно выстрел, заставив всех затаить дыхание и замереть. Даже двое десантников, что стояли у выхода из студии, выпрямились еще