Диктатор 2 - Руслан Ряфатевич Агишев

им удалось уговорить очень осторожного Нурсултана Назарбаева выставить свою кандидатуру, как главного хранителя коммунистических традиций. Президента Казахской ССР хорошо знали другие руководители советских республик, и ценили за основательность, осторожность. По всей видимости, его кандидатура устраивала бюрократическую элиту, и в ней не видели никакой угрозы. Назарбаев должен был в глазах избирателей олицетворять надежность, уверенность и «сытость» брежневской эпохи.

Для тех, кто хотел перемен, пригласили мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака, из которого газеты усиленно «лепили» настоящего либерала, реформатора и поборника демократических свобод. Будучи ярким оратором, он хорошо примелькался на телевидении, митингах, собрания, и был хорошо известен среди народа. Интеллигенция Москвы и Санкт-Петербурга его, вообще, боготворила за то, что он исправил, как любили говорить в этих кругах, вопиющую историческую несправедливость — переименовал Ленинград в Санкт-Петербург.

Третий кандидат — член Совета Безопасности Вадим Бакатин — должен был «обыграть» генерала Варенникова на его же поле, то есть среди тех, кто ностальгировал по «крепкой руке». Он несколько лет возглавлял министерство внутренних дел СССР и запомнился, как жесткий человек. Заговорщики надеялись, что его фигура понравится и военным.

— … Основательно подошли, ничего не скажешь, — качал головой Варенников, вспоминая всплывшие подробности. — И компромат готовились «слить».

Буквально в эти самые дни, то есть за несколько дней до выборов, готовился масштабный слив компромата на Варенникова. С печатными изданиями некоторых советских республик уже были твердые договоренности, что они по сигналу опубликуют нужные материалы. Учитывая выход на Западе откровенно заказных статей с негативом о Варенникове, можно было предполагать полноценное сотрудничество с разведками стран НАТО. Это, правда, еще не было доказано, но некоторые намеки на это явно ощущались.

Только все это в одно мгновение «посыпалось», едва только стало известно о том, что против Янаева, Пуго, Павлова и Соколова были выдвинуты уголовные обвинения. Все трое кандидатов в тот же день, словно сговорившись, побежали в Центральную избирательную комиссию писать заявление о снятии своей кандидатуры. Как потом сотрудники комиссии рассказывали газетным репортерам, они были сами на себя не похожи: бледные, растерянные с бегающими глазами. Назарбаев, выйдя из ЦИКа, сразу же позвонил Варенникову и все честно обо всем рассказал. Собчак вдруг ушел на больничный, всем рассказывая о внезапном обострении какой-то страшной болезни. Мол, мне очень плохо. Бакатин, вообще, куда-то исчез.

— … Чуть не проспал, — корил он себя. — Раньше надо было всех гнид давить, а то решил поиграть в понимающего доброго дядю, и чуть страну снова не просрал… Всегда у нас так — других жалеем, по головке гладим, сюсюкаемся, а свои потом рядами и колонами в могилу ложатся.

Тихо застонав, скрипнул зубами. Вспомнилось из своего прошлого (или будущего, которое еще не наступило), как его родина вела себя с союзниками и противниками. В ущерб себе соблюдала все договоренности, «держала свое слово», верила чужому слову, а ей в лицо плевали, щипали, кололи, обманывали. В девятнадцатом веке спасала болгар, сербов, армян от полного уничтожения, а они платили черной неблагодарностью. В двадцатом веке спасла Европу от коричневой чумы, заплатив чудовищную цену в миллионы человеческих жизней своих граждан. В двадцать первом веке страна оплачивала сытую жизнь западных стран, вывозя на Запад деньги, ресурсы, людей.

— … И кому нужно это сраное рыцарство, эта чертова договороспособность, это проклятое благородство? Кому? Нашим солдатам, которые платят за красивые слова своими жизнями? Нашим матерям, которые на старости лет остаются одни и до конца своих дней ходят на могилы сыновей? Нашим сельчанам в опустевших деревнях и селах?

Накатило на него. Тяжелые воспоминания полезли так, что и не остановишь. В конце девяностых годов и всей первой четверти двадцать первого века хватало непонятного «благородства», когда Россия жертвовала жизнями своих солдат, благосостоянием своих граждан в угоду каким-то там договоренностями, пустым бумажкам и «сладким» уверениям. Все было, что не иначе как национальным предательством и не назовешь. Распродавали, разворовывали природные богатства так, словно своим людям ничего не нужно было. Чужим за бесценок отдавали газ, нефть, уголь, а со своих драли три шкуры, и называли этого рыночной экономикой. Каким еще матерным словом было описать ситуацию, когда на продажу за рубеж гнали топливо, а внутри страны его не хватало? Как такое, вообще, можно было объяснить? К черту такой рынок? Союзникам платили за верность, словно шлюхам, а те и вели себя соответственно. О своих интересах и правах говорили чуть ли не шепотом, оглядываясь по сторонам, чтобы нас не обвинили в имперстве. Что это за вечное угодничество, вечные уступки, вечное благородство? К черту вечные широкие жесты за счет своих людей!

И правда, накипело. Стул под ним жалобно заскрипел. Не было сил сидеть ровно, спокойно. Внутри все кипело, требовало выхода. Варенников встал, и стал прохаживаться по кухне. Не бегал, но больно уж это напоминало метания дикого зверя в клетке.

— … Зато благородные, честные…Помогаем всему миру, зерно возим бесплатно, лекарства раздаем… Широкая русская душа, Достоевский, Толстой… И кому это нужно, если скоро людей не останется? К черту эту договороспособность, и к черту благородство… Мир — это дикие джунгли, и я вспашу их или… сожгу к чертовой матери.

Этот вечером не стал для него переломом. Обо всем этом генерал так или иначе уже думал. Но сегодня он понял с особой ясностью, что играть по правилам больше не будет, не будет больше никакого доброго дяди. Хватит с него осторожности, сомнений и расшаркиваний. Если он хочет изменить будущее, то должен действовать с гарантией, жестко. Нужно в самом корне пресекать все, что в будущем может вырасти в настающую и опасную проблему.

— … Значит, как на войне, — Варенников вскинул голову, ясно почувствовав, что что-то в его груди отозвалось на эти мысли. Похоже, старая жизнь никак не хотела его отпускать. Долгие годы диверсионной работы, по-прежнему, давали о себе знать. — Как раньше, — губы сами собой раздвинулись в хищной ухмылке. — Один… и против всех.

Утро Варенников встретил, так и не сомкнув глаз. Мрачный, с черными мешками под глазами и тяжелым взглядом. Решение принято — он больше ни на что не будет оглядываться.

— Валя, опять не ложился? — зевающая супруга зашла на кухню, и удивленно вскинула голову, увидев его у окна. — Совсем себя не бережешь, — проходя к плите, она неуловимо коснулась его руки. — Не молодой ведь. Загонишь себя.

Он не отвечал. Смотрел на нее, и думал, что теперь ей будет еще тяжелее. Сможет ли