Лиходеева. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

Но за ним пришел Голод. Не тот, что утоляют хлебом. Это было дикое, первобытное требование организма, чей хозяин — паразит внутри меня — требовал платы кровью и плотью.

Я не шла в гостиную. Я бежала к кухне. Пронеслась мимо кухарок, которые едва успели отскочить, и вломилась в холодный чулан. Там, в полумраке, на огромных железных крюках висели туши. Сегодня привезли косулю для праздничного стола. Она была освежевана, но плоть еще хранила остатки того, что когда-то было жизнью.

Я вцепилась в холодный бок туши, даже не пытаясь снять её с крюка. Ноги подогнулись, я опустилась на колени, вгрызаясь в сырое мясо. Отвращение боролось с наслаждением. Я плакала от унижения, чувствуя, как теплая, солоноватая влага стекает по подбородку, но челюсти работали сами собой. Я рвала волокна зубами, глотала куски почти целиком, задыхаясь от собственной дикости.

— Господи Иисусе… — раздался за спиной сдавленный визг. Я резко обернулась. В дверях кладовки стояла Степанида. В руках она держала поднос. Её глаза были расширены от запредельного ужаса, поднос с грохотом упал на пол. — Так вот кто Катерину… — прошептала она, отступая в темноту кухни. — Ты… видать, ты и есть само зло, Анна Львовна! Вурдалак! Оборотень!

Она набрала в грудь воздуха, чтобы закричать на весь дом, и этот крик стал бы моим смертным приговором. Я кинулась на неё, сбивая с ног, пачкая её чистый фартук кровью. Мы покатились по полу. Я успела прижать ладонь к её рту, подавляя визг, когда в кладовку вбежала Настасья. Она увидела меня — с окровавленным лицом и безумными глазами, увидела бьющуюся под моим телом экономку. Я замерла, ожидая, что сейчас и вторая женщина поднимет крик, и тогда мне останется только одно — бежать.

Но Настасья лишь плотно закрыла дверь и задвинула засов.

— Помоги мне с ней, — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня. Настасья подошла молча. Она схватила Степаниду за ноги, помогая мне утихомирить брыкающуюся женщину. Связывая её веревками для дичи, Настасья все так же молчала. В рот Степаниде я запихнула чистую тряпку — кляп, затянув его потуже. Мы усадили её в углу пустого хранилища.

Стеша смотрела на нас глазами, полными слез и ненависти.

— Какого черта ты, дура, поперлась сюда? — вытерла я рот рукавом, чувствуя, как возвращается способность соображать. — Да не вурдалак я, дура ты старая. Малокровие у меня страшное, железа в организме недостаёт, доктор прописал… экстремальное лечение!

Настасья, стоявшая рядом, вдруг горько и страшно ощерилась.

— Она сейчас думает, Анна, что у тебя в организме только осинового кола недостаёт, так что не распинайся, не поверит она. Слишком много крови для «лечения». — Настасья повернулась к экономке, и та вжалась в стену.

Мать пропавшей Катерины сейчас выглядела опаснее любого беса.

— Давай ключи от кладовок, Анна. Я тебя сейчас оботру, а то до зеркала пока дойдешь, народ перепугаешь. И иди к гостю. Я тут за старшую побуду. Тулуп на нее накину, а то околеет. Скажи прислуге, что Стеша приболела, а я распоряжаюсь. Пусть посидит тут, подумает. А после приема решим, что с ней делать. — Настя макала угол передника в крынку со сливками и вытирала мое лицо и шею от крови. Благо, на черном платье не было видно пятен. Если, конечно, не присмотреться.

— Спасибо, Настасья, — я посмотрела на неё с искренней благодарностью.

— Ты мне только девочку мою верни, — холодно отозвалась она, поправляя сбившийся платок. — А остальное — ерунда. Хоть сырое мясо ешь, хоть саму смерть за хвост держи, мне плевать. Только Катю верни.

Я вышла из кладовки. Узда больше не грызла меня — сытая, она довольно затихла. Теперь мне предстояло выйти к обер-прокурору и сделать вид, что я всё еще та самая Анна Львовна, одна из его Стражниц, воюющая с нечистью, и благонравная хозяйка поместья, а не чудовище, живущее с демоном, и только что обедавшее в чулане сырым мясом.

Глава 43

Мой дом, казавшийся раньше безопасным, надежным, теперь напоминал театральные подмостки, где за каждой декорацией прятался либо труп, либо предатель. Я стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя кружевной воротник платья цвета крепкого кофе. Горло всё ещё саднило, а во рту стоял фантомный привкус сырой плоти и меди. Я с трудом сглатывала, боясь, что Изольда почует на моих губах этот запах. Сомнения давали надежду, но, существо такой силы, как Изольда, думаю, чует все лучше любого существа из Предела, ведь как-то она скрывает свою сущность от моего Демона!

Стеша, связанная и спрятанная в ледяном чулане под присмотром Настасьи, стояла у меня перед глазами. Её ужас был оправдан. Но у меня не было времени на раскаяние.

Грохот колёс возвестил о прибытии гостей. Я сделала глубокий вдох, призывая остатки самообладания. Узда отозвалась тупой болью, словно предупреждая: «Не сорвись».

Двери распахнулись. Ротмистр вошёл первым, и моё сердце пропустило удар. Его всегда прямая спина теперь казалась какой-то обмякшей, взгляд — расфокусированным, словно он смотрел не на меня, а сквозь, в какой-то розовый туман. А за ним, обвивая его руку тонкими пальцами в шёлковой перчатке, плыла Изольда Мейзен.

Она была ослепительна той красотой, которая пугает: слишком совершенная кожа, слишком яркие глаза, слишком мелодичный смех.

— Дорогая Анна! — Изольда буквально засияла, увидев меня. — Какая чудесная затея — этот вечер! Мы так благодарны за приглашение.

Я склонила голову, стараясь не смотреть ей прямо в зрачки. Эта тварь прекрасно делала вид, что не сама организовала нашу встречу.

— Рада видеть вас, Изольда, Глеб Иваныч!— я обратилась к ротмистру, но тот лишь рассеянно кивнул, не выпуская руки спутницы.

Обер-прокурор, уже сидевший в гостиной с бокалом хереса, поднялся навстречу. Я перехватила его взгляд. Он был острым, как скальпель. Обер-прокурор смотрел на ротмистра с нескрываемым недоумением. Для него, знавшего Глеба Ивановича, как человека железной воли и бюрократической хватки, нынешнее состояние подчинённого выглядело… пугающе. Ротмистр напоминал ребёнка, которого ведут на ярмарку, — он совершенно выпал из реальности, забыв о донесениях, нашем серьезном до крайности деле и о том, что в городе творится хаос. Для него существовала только Изольда.

— Глеб Иваныч, вы сегодня на редкость… немногословны, — заметил обер-прокурор, прищурившись.

— О, он просто утомился, — щебетала Изольда, — подготовка к свадьбе отнимает столько душевных сил, не так