Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Значит, работа у него настоящая, — вздыхает Ковальчук.

— И работа, и пропуск. В грузовом корпусе его хорошо знают. По средам он принимает дорожные документы, иногда сопровождает срочные папки из Дрездена. Сегодняшняя поездка не потребовала от него ни одного необычного действия. Пока он не заметил наблюдение, но трюк с камерой хранения, наверняка, был оговорен заранее, — рассуждает майор.

Рат говорит об этом не без досады. Чем лучше устроено прикрытие Фогеля, тем меньше оно похоже на ошибку противника и тем труднее будет превратить увиденное в какое-то серьезное доказательство.

— Как прошёл сам конверт? — спрашиваю я.

— Западный принёс три накладные на авиационный груз. Фогель положил на них свою папку, проверил номера и вернул всё через окошко. Накладные остались у Фогеля, папку забрал западный. Наш человек видел руки и край плотного конверта, но не содержание.

— Они разговаривали о чем-то?

— О задержке машины из Лейпцига. Возможно, действительно задержалась.

Рат подвигает к нам листок. На нём записаны фамилия, номер пропуска и время входа.

— Эрих Фогель, дрезденская группа международных перевозок «Дойтранса», международный экспедитор. Вчера получил задание сопровождать в Шёнефельд папку с документами на венгерское оборудование. Папка настоящая, груз тоже. Только ехать с ней мог любой другой курьер.

— Кто назначил Фогеля? — спрашиваю я.

— Дежурный диспетчер. Заявку на его фамилию передали по телефону вчера после шести. Голос пока не установлен.

В комнате звонит аппарат. Рат поднимает трубку, называет только фамилию и слушает. Один раз просит повторить номер кабины.

— Не подходить, — говорит он. — Пусть закончит сам.

Он кладёт трубку не сразу, держит пальцы на рычаге и смотрит на часы.

— Фогель вошёл в телефонную кабину у грузового корпуса. Набрал дрезденское представительство. Телефонистка соединила с Борисом Сергеевичем Одинцовым.

Ковальчук записывает время.

— Содержание?

— Пока нет. Когда Фогель вошёл в грузовой корпус, телефонную станцию предупредили. Дежурная записала номер, набранный из кабины. Этот разговор короткий, меньше минуты, — рассказывает нам Рат то, что услышал в трубке.

— Может быть служебным, — говорю я.

— Может. Одинцов оформляет транспортные документы, Фогель работает в экспедиции. Поэтому фамилию пока не превращаем в вывод, — произносит Ковальчук.

Рат снимает со спинки стула плащ.

— Фогеля будут вести. Вы возвращаетесь в Дрезден. Копию заявки Шольца и железнодорожный акт не теряйте. Сегодня они важнее красивого рассказа о сером пальто. Ганса не ищите, Фогеля не ищите, Синий плащ тем более.

— А вы?

— Буду объяснять начальству, почему человек, которого мы вели, заметил того, кто его вёл. Это полезный разговор, после него особенно ценишь одиночество, — с грустным юмором отвечает разведчик.

Он поднимается и уходит, мы идем с ним, чтобы вернуться на железнодорожную станцию, где доезжаем по моей просьбе до берлинского Ангальта на подвернувшейся кстати электричке.

— Хочу прогуляться по Берлину, раз есть время до обратного поезда, — объясняю Ковальчуку. — Все равно билеты уже оплачены. Когда еще будет свободное время.

До обратного поезда остаётся больше часа, поэтому оставляю ящик с инструментом Ковальчуку, выхожу на улицу, хочу вспомнить город моей молодости.

Берлин издалека нас встречает ветром. Над Шпрее ползут низкие облака, у вокзала торгуют цветами, возле газетного киоска спорят о футболе. На другой стороне улицы строители разбирают леса, прохожие идут под ними, не поднимая головы. Я дохожу до моста и стою у перил.

Город еще не знает, что два его телефонных разговора только что придали моему подозрению фамилию. Пока сама фамилия ничего не доказывает. Одинцов принимает транспортные бумаги по должности, Фогель возит их по должности. Вайс разговаривает с коммерсантами по торговой линии. Каждый находится ровно там, где ему полагается. Только если сложить эти правильные места вместе, получается неправильная дорога.

Фогель обнаружил слежку, но все равно позвонил Одинцову, значит, разговор должен был состояться. Или он предупредил его о слежке, что сейчас прямо валит Одинцова.

Я знаю, куда эта дорога ведёт, но уже из чужого будущего. В середине восьмидесятых Одинцов исчезнет во время заграничной командировки, через сутки окажется на телевидении и расскажет на пресс-конференции о своём большом разочаровании в социализме. Так было в моей памяти. Но память не доказательство, зато будущее уже однажды позволило себе не спросить моего разрешения.

Теперь у меня есть Фогель, W-7, две минуты восемнадцать секунд разговора, меньше минуты второго разговора и журнал посещений. Для любого прокурора — мусор, для меня и Гурьева с Ковальчуком — правильное направление.

В столовой около Ангальтского вокзала мы едим перед обратным поездом. На подносе у Ковальчука суп, две сосиски и стакан компота. Я беру только хлеб и кофе. За соседним столом пилоты обсуждают свой задержанный рейс. Один винит туман в Варшаве, другой диспетчера, который поверил прогнозу. На стене висит плакат «Интерфлюга» с морем, белым самолётом и женщиной в платье, слишком лёгком для сегодняшнего прохладного утра.

Ковальчук кладёт рядом с тарелкой копию заявки.

— Одинцов получит правду про неисправный зажим, — говорит он. — И больше ничего.

— Если спросит про Шёнефельд?

— Шёнефельд входит в железнодорожный акт.

— Если спросит про Фогеля?

— Не знаете такого человека.

Он ест быстро, но не торопит меня. Кофе успевает остыть. За окном грузчики катят к складу контейнер с иностранными надписями. Один мужчина толкает, двое держат сбоку. На повороте они останавливаются, подкладывают под колесо деревянный клин и только потом продолжают.

Обратный поезд приходит с небольшим опозданием.

На обратном пути вагон оказывается другим, без Вилли. Проводница — молодая женщина с красными от бессонницы глазами. Она проверяет билет, просит не открывать окно и до Доберлуга решает с пассажирами, кому принадлежит клетчатый чемодан в тамбуре. Чемодан не признаёт никто. В Эльстерверде выясняется, что хозяин едет в соседнем вагоне и уже час ищет его там. Проводница ругает обоих, хозяина и чемодан, с одинаковой строгостью.

В поезде нет свободных купе, и до Эльстерверды мы сидим напротив двух студенток и женщины с перевязанной коробкой на коленях. В крышке пробиты отверстия, внутри иногда шуршит. Женщина объясняет, что везёт племяннику молодого кролика, время от времени проверяет, не сдвинулась ли миска с водой.

Студентки смеются, затем возвращаются к конспектам. Одна учит химические формулы, другая переписывает немецкие слова и закрывает ладонью ответы. Женщина с коробкой засыпает, кролик продолжает шуршать под верёвкой.

После утреннего вагона стоящая здесь