Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

«Фогель уже сделал свою часть дела, ложная накладная ушла к людям, которые начнут проверять Байера. До голосования остаются сутки. Договоры ещё не спасены, деньги никуда не исчезли, а на заводской копии по-прежнему стоит подпись Соболева. Мы выиграли только время, причём пока не знаем сколько», — думаю я.

Я сижу у окна и смотрю, как поля бегут обратно. Седьмой вагон, яйцо, деревянная лошадь, серое пальто, телефонная кабина. Наша операция удалась почти целиком, Пуллах получил правильную ложь от нас, курьер и его напарник показались, звонки легли на нужный стол. Неудачным было только одно — курьер увидел наблюдение.

«В нашем деле подобного достаточно, чтобы удача сменила владельца. Но Рат уверен, что Фогель теперь приведет его к своей сети. Та ли она самая, где были задействованы Инге и Биндер — я не уверен, но в любом случае на Одинцова уже есть серьезный компромат. Если Фогеля возьмут и тот даст показания, он станет железным», — кажется мне.

На одном из перегонов поезд долго стоит у закрытого сигнала из-за своего опоздания и опаздывает еще больше. Студентка успевает проверить всю страницу слов. Женщина просыпается, прикладывает ухо к коробке и удовлетворённо кивает. Когда состав снова трогается, никто не обсуждает задержку. Пассажиры просто пересчитывают оставшееся время и меняют планы на вечер.

В Дрезден мы возвращаемся после шести. На платформе пахнет дождём и паром от маневрового тепловоза. Гена ждёт у выхода, прислонившись к отремонтированному «Москвичу».

— Ну, как Берлин? — спрашивает он.

— Ветреный. Очень, — серьезно говорю ему я, раз Ковальчук молчит, держась за бок.

Обед в столовой ему уже откликается.

— Там всегда. Потому все начальство простуженное.

Он не знает, зачем приехал за нами. Ему сказали забрать с вокзала, Гене этого хватает. По дороге он рассказывает местные новости, что у тёти Зины пропали тринадцать красных гвоздик, приготовленных для начальства. Нашлись у шофёров, те просто украсили ими решётку старого автобуса и теперь отказываются возвращать цветы, потому что автобус тоже участвует в демонстрации.

У представительства красный автобус стоит у ворот, торжественный и ржавый. Гвоздики торчат между прутьями, как награды. Тётя Зина спорит с водителями, Бортник уже вернулся из Лейпцига и доказывает обеим сторонам, что можно списать цветы на культурное оформление транспорта.

В представительстве еще горят окна канцелярии. Дежурный отдаёт Ковальчуку два сообщения для Гурьева.

Потом вспоминает:

— Андрей Николаевич, вас Одинцов искал. Сказал, как вернётесь — зайдите. У него бумага по вашей поездке.

— Он знает, откуда я вернулся?

Дежурный пожимает плечами.

— Он всё про командировки знает. Работа такая.

Мы идем вместе, кабинет Одинцова открыт. Он сидит в серых нарукавниках и переносит расходы из маленького журнала в большой. На краю стола приготовлены три листа с копировальной бумагой. Рядом лежит моя телеграфная квитанция, словно за неделю её так и не нашли куда подшить.

— Вернулись, — говорит он. — Хорошо. Бухгалтерия уже закрылась, но форму сегодня закончить нужно. Иначе бухгалтерия не примет билет, а железнодорожники выставят счёт не тому ведомству.

Он подаёт мне верхний лист. Командировочное задание выписано вчерашним числом. Время выезда указано семь утра, маршрут ведёт от пансиона к вокзалу, затем до Фридрихштрассе и обратно. Номер стоит между заявкой на машину Ковальчука и утренней телеграммой торговому управлению. Место для него оставили заранее или освободили позже. По журналу этого не определить.

Остальные графы заполнены аккуратно. Номер поезда совпадает с заявкой Шольца, седьмой вагон указан отдельно, обратный билет оставлен для отчёта. Одинцов даже вписал номер машины, на которой мы приехали к вокзалу. Утром этот номер лежал только в журнале дежурного и на листе Ковальчука. Форму составляли не в спешке и не со слов случайного железнодорожника.

В строке цели поездки напечатано «проверка измерительных головок вагонного регулятора».

Не отопительное реле. Не осмотр вагона. Измерительные головки — тот самый снятый с производства товар, который утром придумали я, Рат и Ковальчук для фальшивой четвёртой накладной.

Одинцов вообще не должен ничего про них знать.

Я читаю строку второй раз. На заводе нет никаких измерительных головок для вагонного регулятора. В заявке Шольца указан шкаф освещения. В железнодорожном акте стоит кабельный зажим. Даже человек, плохо понимающий устройство вагона, написал бы электрооборудование или неисправность освещения. Здесь выбрано точное название несуществующей детали.

Ковальчук остаётся у стола, успевает прочитать бумагу.

— Кто сообщил цель поездки? — спрашивает он.

Одинцов выравнивает маленький журнал по краю стола.

— Утром позвонили из транспортной конторы. Соболев уже уехал, формы не было. Я оформил по смыслу. При срочных выездах у нас всё задним числом, ничего не поделаешь.

— Из какой конторы?

— Мужчина не представился, а я не записал, — он виновато улыбается. — Нарушение, конечно. Но если каждого экспедитора записывать, работать некогда. Сказал, что Андрей Николаевич выехал на осмотр вагона и форму нужно оформить сегодня. Соединение было плохое.

Он не произносит фамилию Фогеля. Не говорит и про Шёнефельд, хотя маршрут напечатан правильно. Ответ достаточно неточен, чтобы объяснить ошибку, и достаточно точен, чтобы я понял источник.

Фогель представился, в этом я уверен. Одинцов просто убрал имя из разговора — легко, буднично, как убирают скрепку со стола.

— Здесь ошибка, — говорю я. — Я проверял вагонное оборудование. Это не измерительные головки.

Одинцов придвигает ко мне ручку.

— Исправьте. Ведь вы инженер.

Если я исправлю, он поймёт, что накладная была приманкой. Если подпишу — оставлю в его папке собственное подтверждение ложной поездки. Выбор остался маленький и потому особо неприятный.

Вписать контактные кассеты нельзя. Кабельный зажим тоже даст ему больше, чем он знает сейчас. Рука уже тянется зачеркнуть всю строку и оставить одно электрооборудование, но это исправление он и ждёт сейчас.

«Значит, придётся оставить его ложь и поставить под ней подпись», — решаю я.

Одинцов терпеливо ждёт. Карандаш за его ухом сточен почти до металла. Серые нарукавники те же, в которых он приносил приглашение Вайса и проверял телеграмму Тане. На верхней пуговице манжеты зацепилась синяя нитка от копировальной бумаги.

— Пусть остаётся. По вагону отдельный акт у Зайделя, иначе бухгалтерия запутается.

— Бухгалтерия не любит две причины на один билет, — тут же соглашается со мной Одинцов.

Я подписываю.

— Маршрут верный? — спрашивает он.

— Верный.

— Время?

— Из пансиона выехали в шесть утра, — вспоминаю я, видя неточное время выезда

— Исправьте и его.

Он предлагает два исправления сразу. На время я