Дубликат - Леонид Жилеев

ещё вовсю бурлит жизнь: ещё бегают по площадке дети, ещё следит за ними орлиным взором вожатая, и само здание сверкает свежей побелкой на стенах и новым шифером на крыше. Ульянка подбегает ко мне, хватает меня за руку и говорит:

— Ну наконец-то, я уж ждать устала! Пойдём!

Мы идём, точнее, Ульянка ведёт меня мимо старого корпуса по тропинке, и как-то незаметно тропинка раздаётся вширь и покрывается асфальтом. И вот мы, уже взявшись за руки, идём по улице, прямо по проезжей части. Сама проезжая часть не очень широкая, только-только разъехаться двум машинам. От тротуаров с каждой стороны её отделяет ряд высоких тополей, а между тротуарами и домами есть ещё и палисадники. Ни во время «Совёнка», ни в «моё» время так не строили, да и застроена улица двухэтажками, какие строились после войны. Одно-двухподъездные двухэтажки — какие-то из дерева, какие-то оштукатуренные и покрашенные. Сквозь просветы между домами видны огромные по современным меркам дворы. Лавочки, горки, перекладины для сушки белья, кое-где даже фонтаны или гипсовые пионеры наподобие тех, что охраняют ворота «Совёнка», сараи в самой глубине дворов. Вспоминаю Алису, как она описала свой дом.

— Мы к Алисе идём?

Почему-то говорить трудно, а Ульянка молчит, только ведёт меня дальше. Я замечаю, что это место давно заброшено. Сломанные руки и отбитые носы у пионеров, треснувшие чаши фонтанов, ржавые детские горки, лавочки без сидений. Штукатурка на домах давно уже осыпалась, кое-где даже проваленные крыши и разбитые стёкла, и слой опавшей листвы на крышах на дороге и тротуарах. Осень, приблизительно сентябрь, по моим меркам. Люди не совсем покинули этот город: кое-где замечаю бельё на веревках, иногда слышу, как хлопает дверь или как где-то за спиной проезжает машина, но ни одного человека нам не попадается. Постепенно начинает накрапывать дождик, мелкий холодный осенний дождик, а я обнаруживаю, что на мне брезентовый плащ фасона «почтальон Печкин»; плащ велик для меня одного, но если одной полой укрыть Ульянку, то получается в самый раз.

И вот мы идём вдвоём под одним плащом, я чувствую, как Ульяна прижимается ко мне, чувствую тепло её тела, чувствую её острый локоть. А улица полого, но довольно заметно поднимается и заканчивается школьными воротами. Мы проходим сквозь эти ворота во двор, обходим справа школьное здание — оно той же эпохи, что и двухэтажки, и столь же заброшено, — пересекаем, забирая влево по диагонали, спортплощадку и небольшой садик и попадаем через калитку в сквер. Ну, хотя бы в сквере уже появляются признаки жизни в виде подметённых дорожек и бронзового памятника неизвестно кому. Сквер резко обрывается, ограниченный трамвайной линией. Я вижу вполне современного вида остановку с ларьком и впервые вижу людей, лиц вот разглядеть не могу. Какие-то серые пятна над серыми плащами… Но это люди, я уверен. А Ульянка ведёт меня дальше, через рельсы, за которыми начинается очень крутой и высокий каменистый обрыв. На обрыв зигзагом забирается металлическая лестница с решётчатыми ступенями, и нам нужно туда, и я уже догадываюсь, что там увижу.

Как только мы поднимаемся наверх, дождь заканчивается. Позади нас он ещё идёт, над нами просто пасмурно, а впереди — солнце и лето, да, лето. За обрывом местность начинает полого снижаться, и в самом низу котловины я вижу пионерлагерь. Пионерлагерь «Совёнок». И я понимаю, что мне нужно назад, под дождь, на трамвай, шум которого уже слышен, а Ульяне — вперёд, в лето, в лагерь, но мы оба ещё можем выбрать и перерешить, и выбирать за нас двоих должен именно я.

— Ну же, решайся, — торопит Ульяна.

Она каким-то образом выросла под моим плащом и стоит напротив меня, внезапно повзрослевшая. Ей на вид где-то лет восемнадцать, сейчас она, наверное, даже повыше Лены. Детские черты лица уже практически исчезли: исчезла припухлость губ, обрисовались высокие скулы и небольшой, но чётких очертаний носик; в разрезе глаз едва заметно что-то азиатское — нет, не азиатское, азиатское у Мику, а скорее угро-финское. И Ульянка, слегка прищурив эти синие глаза, глядит на меня ласково и чуть насмешливо.

Я хочу ответить и не могу сказать ни слова. Хочу пошевелиться, чтобы показать рукой, и не могу; наконец, рука медленно-медленно начинает подниматься, но Ульяна этого ещё не замечает.

— Семён, пора.

И неожиданно новый взгляд, который я не могу расшифровать, хотя обычно читаю Ульянку как книгу.

— Семён!

Я просыпаюсь и понимаю, что в тренерской я не один. Поворачиваю голову: за столом на моём месте сидит Ульянка и, кажется, смотрит на меня так же, как в этом сне.

— Семён, ужин проспишь.

— Уже нет. Давно ты тут?

— Минут двадцать уже, а сигнал три минуты назад был. Прибраться пришла, а тут ужин.

— Ну, пошли тогда.

Надо идти, а я сижу на кровати, смотрю на неё и прикидываю к ней нынешней виденный мною во сне её облик.

— И что сидишь?

Нет, ничего. Не говорить же, что мне открылось будущее, которое не настанет.

— Нет, ничего. Не проснулся ещё. Идём.

Ульяна какая-то тихая и серьёзная, идёт и думает о чём-то своём, иногда коротко бросая взгляд в мою сторону. Хочет о чём-то спросить и не решается, я собираюсь ей помочь, но мы уже дошли до столовой, до толпы вечно голодных пионеров, которая разделяет нас. Минуту спустя я уже слышу голос Ульяны из противоположного угла зала, а сам оказываюсь за одним столиком с кибернетиками.

— Спасибо, парни, за участие в празднике. За декорации и за актёрство.

— Это за то, что нас водой облили?

— Вам обидно? Меня вон вообще два раза в реку макнули. Один раз Ольга, а один раз свои же.

— Нет, не обидно, но мог бы предупредить, а то вели себя как идиоты.

— Если бы предупредил, сюрприза бы не было, был бы скучный праздник для галочки. У Ольги полный блокнот со сценариями таких праздников.

— Ты арбалеты-то забери, мы дуги переделали, и спусковые механизмы запасные тоже забери. А то вытащил он их для безопасности. Мы бы и сами их вытащили, не дураки.

Вот за это я перед кибернетиками искренне извиняюсь, как-то не ожидал я от них такой ответственности. Беседуем ещё минуты две, обсуждаем, где лучше стрельбище устроить, и приходим к выводу, что в небольшом овражке на полдороги в старый лагерь. Когда прощаемся, не могу удержаться и говорю:

— Шурик, пойдёшь в старый лагерь за деталями — меня зови.

И ухожу, оставляя их в недоумении. Похоже, мысль о походе туда Шурика ещё