Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

В тупичке мощеной кривоколенной улочки, на бутафорском фоне каких-то низких старинных строений, под только что зацветшими деревьями стояли две пожилые женщины. Арусс глянул в этот тупичок, когда проходил мимо,— там никого не было еще мгновение назад. Женщины смотрели вослед уходящей с сыном в коляске Сандре. Потом перевели взгляд на Арусса. Старшая осенила путь Арусса и матери с ребенком крестным знамением. А та, что моложе, протянула руку, словно звала всех троих вернуться к ней... Арусс разглядел их лица, хотя и были они довольно далековато от него. И узнал этих женщин. И как только узнал, запекло у него сердце. И они — печальные, недоступные, утомленные, но светлые — ответили на вопрос, что занимал его в этот час. Не словами. Слов он на таком расстоянии не расслышал бы. Сказанное ими долетело до Арусса ветерком, шумнувшим в кронах цветущих миндаля, вишни и персика. Густо-густо полетели бело-розовые лепестки. А когда опали на мостовую, в тупике никого не было. А сердце Арусса успокоилось... Он облегченно вздохнул и бросился догонять Сандру и, одобренного только что свыше, ребеночка своего.

Вскоре счастливая троица по-хозяйски разместилась в мастерской. Так новорожденный завершил свой первый жизненный цикл: очутился по адресу, где был зачат и благодаря коему получил имя собственное...

— Знаешь, я сегодня с ночи не в себе. Из-за моего. Такой он у меня чокнутый. Прибегает часа в два — и давай шебуршиться. Обычно на цыпочках тихо явится, ляжет. Неслышно уснет. А тут свет включил. Максима потревожил. Ну я и вышла из себя.,.

— Сандра, не серчай. Я смываюсь.

— Куда, зачем?

— На меня охотится Морфий. Совсем озверел...

— Охотится? На тебя? С какой такой стати?

— Хотел меня к своему делу приобщнуть, а я не согласен. Вот он и взъелся.

Мне стало жаль мужика. Все ж таки родной человек. Отец моей дочки. Ну, думаю, пойду к Вальку тут же. Стала собираться. Я ему говорю ложись спать, отдыхай, я все улажу. Он как заорет:

— Не ходи никуда. Не рыпайся! Хуже будет.

Ну, думаю, совсем рехнулся. Запуганный окончательно. Морфий кого хочешь до ручки доведет. Но только не меня. Я над ним могу власть свою поставить. Другой раз у самой душа в пятках. Главное, не показать ему, что боюсь. Знаю с ним, гаденышем, главное дело — потверже держаться... Ну а мой лабух на колени передо мной бухнулся.

— Не ходи к нему, Санечка. Не ходи ни сейчас, ни потом. Пусть думает, что это он меня кокнул. А я от тебя и детей не откажусь. Я буду вам писать до востребования. Переводы слать. Авось пройдет время, и все забудет Морфий. А сейчас не ходи. Он же думает, что ухлопал меня.

Слушаю я, а волосы шевелятся. Чокнутых с детства боюсь. А этот, вижу, съехал.

— Пить бы тебе не надо бы совсем; алкаш ты мой нечесаный. Бросай кабак. Тоже мне — руководитель оркестра. Самая должность, чтобы спиться под музыку...

— Нет. Дело, я думаю, не в питье. Я нормален. Он меня психологически достал. Придет, сядет в зале напротив и наблюдает за мной. Измором решил взять. Я ему, видишь ли, показался подходящим для дела. Конечно, я был бы надежным курьером. И свой, то есть родственник, и вид интеллигентный. А я не согласился. Вот он и стал меня терроризировать. Придет, усядется, бельмы выпучит... Смотрит, ухмыляется и молчит. А вчера заявил, если я не соглашусь, то он меня пришьет.

— Тебе интересно? — Сандра уткнулась подбородком ему в грудь, смотрит исподлобья.— Если надоело, я заткнусь.

— Что ты! Напротив, очень интересно. Просто детектив, продолжай.

— Ну и вот. Собрал он монатки. Побросал в вещмешок. Сел на пол у двери. А меня прямо слезой прошибло — таким несчастным увиделся мне он. Я уж решила звонить в «Скорую». А он:

— Я чудом спасся. До сих пор прийти в себя не могу. Вернее, не сам я себе помог. А один... Я его не знаю. Видел, помнится, пару раз в городе. Пришел он к нам в оркестр, с черного хода вошел. Поманил меня пальцем. Я подумал, вот он — мой палач, манит выйти, а там и пришьет. Однако пошел за ним. А он просит у меня плащ и шляпу. Я за тебя пойду к Морфию, говорит. А ты сиди здесь. Смена кончится, а ты не вылазь. До последнего кантуйся тут, пока не услышишь шума. Я, ничего не соображая, отдал ему свой болгарский плащ — тот самый, что ты подарила на день рождения, и шляпу — коричневую с большими полями. Он ушел, а я себя ругать: олух, балда, да ведь тебя раздели. А потом вспомнил, что меня ждет, успокоился; все равно помирать. Я тебе это рассказываю на всякий случай. Может, потом пригодится, если... Если меня все-таки эти подонки достанут. У них руки длинные. Поэтому я не оставляю тебе адреса. Позвоню, когда доберусь до места. Это не близкий свет... Ну и... Работаю. Вида не подаю. Хотя играю из рук вон... Как никогда. Ребята на меня смотрят. Понять не могут, что это со мной. В перерыве окружили: уж не заболел ли. Я шучу, мол, заболел. И, видать, часа через два концы отдам. Смеются, наливают. А я, веришь, поднес рюмку коньяка к губам — и такое отвращение, будто и в жизни не пил, не нюхал даже. Кое-как доработал смену. И сделал вид, что на выход направляюсь. А сам на кухню, забился в подсобку, как таракан, сижу ни жив ни мертв. Наши все давно разошлись. Посудомойки тоже кончили дело. Тут прибегает баба Соня, уборщица. Кричит: девки, на набережной человека убили. Я туда. Смотрю, грузят его в «Скорую». В моем плаще. Весь в кровище. А шляпу не заметили. Она под бордюром осталась. Я ее хотел взять, да передумал. Зачем она мне...

— Он мне все это говорил. И я видела, как ему страшно. Думаю, Валек сильно задолжал Морфию. Выпить он не дурак. А в последние месяцы замечала, что колоться он стал. Словом, Морфий пристрастил его. А взамен потребовал работу. Любишь кататься, люби и саночки возить. Морфию нужны не просто курьеры, экспедиторы. Ему нужны свои люди, близкие. Вот он и решил приобщить шурина. А шурин и передрейфил... И рванул куда глаза