Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

Сандра рассказывала. Арусс прикрыл глаза и увидел: Молодая, с отрешенным лицом, красивая женщина, заросший дикого вида мужчина держат за руки хрупкого, сияющего, словно в ауре, ребенка в длинной белой сорочке. У мамы волосы темно-золотые, а у ребенка — белые. И храм белый позади них.

— Ах! — вырвалось у Арусса.

— Что? Что ты? — прервалась Сандра.

— Да так. Только что вдруг свой храм увидел.

— Храм?

— Есть у меня храм. Одни стены остались от некогда изящной базилики. Она мне снится — белая, словно облако. Я эти руины люблю, потому и называю: мой храм. Я хотел бы восстановить этот храм. Иногда просто мечтаю. А сейчас вдруг увидел его. Целый целехонький... Извини. Рассказывай дальше.

— Поцеловал детей. Руку мне облобызал. Когда-то этой своей манерой он меня махом купил. И был таков. Я часа два глаз не сомкнула. А потом, поуспокоившись, вспомнила о тебе. О нашем свидании. Плюнула на все и заснула. Чуть не проспала. Максик разбудил. Уехал, ну и скатертью дорога. Оно даже к лучшему. Теперь я совсем вольная птаха. Да?

— А то ты была подневольная. Жила, как хотела. Все сама решала...

— И то правда. Слушай. Ты не заболел ли? Какой-то ты не такой. Что-то в тебе не так. Поутру, спросонья думала, что показалось. Да ты никак поседел. И довольно заметно. С чего это?

— Поседел? Может быть...— Он встал, подошел к зеркалу. Долго всматривался.

А ей показалось, что не себя он разглядывает, а что-то другое, отдаленное что-то, о таком обычно говорят: так далеко, что отсюда не видать.

— Значит, переживал... Дал мне развод и запереживал. Знаю тебя. Хотел покончить наши отношения одним махом. Да не сумел. А я тебе — сына. Тут ты и скис. И постарел, да? — Сандра рассмеялась. Вскочила, обняла его. И они увидели себя в зеркале.

— Чем не семейный портрет — обронил Арусс.

— Все хочу у тебя спросить, что это у тебя за колечко? С глазком каким-то?

— Деревянное...

— Вижу, что деревянное, но из какого дерева?

— Сам не знаю. Представь себе, полгода ношу, а до сих пор не разобрал.

— Так это не твоя работа?

— Мне подарила его одна...

— Можешь не продолжать. Небось молоденькая дурочка. Они теперь шустрые. И все норовят на старого повеситься. Гипнотизируете вы их, что ли?

— Значит, я старый? Ну спасибо!

— Да нет! Это они так называют вас — охотников на маленьких. Себя они называют маленькими, а вас... стариками. С вас можно что-то поиметь. Я имею в виду сармак, гонорар.

— Наверное, ты права насчет малышек с Набережной. Но мне подарила это кольцо вот она.— Он посмотрел на фигуру из красного дерева.

— Эта! — Сандра поднялась, пошла неодетая к полуметровому изваянию, замершему посреди мастерской, прикоснулась к смуглому телу скульптуры.

Он глядел на них. Обе нагие — в свете, бьющем из широкого окна, они рассматривали друг друга, словно подруги, доброжелательно и восторженно.

— Ничего баба. Ты с ней был?

— У тебя всегда одно на уме.

— Можешь не продолжать. Я тебя знаю достаточно, чтобы самой разобраться... Стала бы просто так дарить она тебе что-то. Тем более кольцо. Из такого дорогого дерева. Кольцо — подарок со смыслом...

— Хочешь я тебе расскажу, как все было.

— Расскажи...

Тут в коляске завозился маленький. Сандра наклонилась к нему. И так вот неловко, стоя, дала своему чаду грудь. Ребенок сосал, чмокая. А мать, не имея возможности обернуться, время от времени протяжно говорила: — Да отвернись ты от нас. Не смотри.

И он отвернулся. И вспомнил, почти увидел тот переполненный сентябрьский троллейбус... И когда Сандра освободилась, а малыш успокоенно засопел, принялся рассказывать.

Она замечательно сложена, и, наверное, поэтому я сразу же обратил внимание — колготки на ней драные.

Но оглянулся я на голос. И некоторое время не мог понять, почему никто не замечает эти ее неприличные, даже хулиганские реплики. Подумал: кажется, у нее не все дома. И успокоился. В троллейбусе никто не реагировал на ее реплики, видимо, из-за духоты. Я стал украдкой разглядывать ее. Точеная шея. Свежий золотистый загар. Лицо — чистое, молодое, не траченное страстями. Сильный, но изящный изгиб талии. «А этот уставился. И что за люди — ни стыда, ни совести»,— услышал я и сразу же понял — в мой адрес. Мне стало жарко. Я поднял глаза от ног в рваных колготках и встретился с ее магнетическим взглядом.

— Баб любишь? — спрашивала она меня на весь троллейбус.

Я отвернулся и попытался переместиться от нее подальше. Но эти иссиня-зеленые глаза меня не отпускали.

— Куда же ты, красавчик? Ах, мы испугались огласки? Похвально, похвально! Хоть так, хоть этим еще можно тебя прищучить. Но лучше было бы, если б все-таки из стыда, чтобы от уколов совести...

Я глядел в ее лицо. Оно было овальное с чуть вздернутым носиком, на переносице и под глазами припорошенное рыжими крапинками веснушек. Я рассматривал это лицо помимо воли. И вдруг почувствовал легкое головокружение. Сердце замерло на секунду и пошло, спотыкаясь. Господи, губы... рот... Не шевелятся губы. И рот не открывается. Она говорит с закрытым ртом?!

«Да! Наконец-то дошло, как до жирафы,— снова услышал я ее резкий насмешливый голос.— Да кроме тебя меня никто тут больше не слышит. Я думаю, а ты слышишь. Нравится?»

«Может, я того...» — пронеслась паническая мысль.

«С головой у тебя все в порядке. Ни жара, ни духота в салоне тут ни при чем. Просто я вошла, и мы с тобой совпали, пижон».

«Почему пижон?»

«Не нравится — не надо. Но как-то же я должна тебя называть...»

«У меня есть имя...»

«Твое имя не годится. Имя должно быть наше: мое с тобой общее. Одно на двоих».

«А при чем тут ты... вы?»

«Можешь называть меня на «ты». Ведь ты и я — по сути одно... И не стремись все сразу понять. Постепенно, со временем непонятное прояснится. Но не все, ибо непонятное неисчерпаемо. Откроется же тебе оно настолько, насколько ты достоин и способен постичь открывающееся тебе...»

«Бред какой-то...»

«Но ведь ты говоришь со мной. И никто не слышит нас. Ты ведь тоже говоришь сейчас с закрытым ртом. Почему же бред? Хотя.... Я знала, какой ты. И потому не удивлена... Мне с тобой не повезло, потому