Двадцать два несчастья. Том 10 - Данияр Саматович Сугралинов

— Да что это такое?! — громко возмутился Борька со своего места, прерывая Кабановича. — Молодой человек, не забывайтесь. Сергей Епиходов — мой аспирант, а не аферист. А ваша роль в работах академика еще не доказана. Давайте не переходить границы! Рассказывайте по существу! Разбираться мы сами будем!

— Да, давайте ближе к теме, — согласился директор.

— Так я же по теме, — улыбнулся широкой есенинской улыбкой Кабанович. — Сергей Николаевич считал, что я являюсь — не побоюсь этого слова — наиболее подготовленным и идеологически близким продолжателем его школы. Лет пять назад, на закрытом семинаре в его подмосковном доме, академик в присутствии коллег прямо заявил: «Шура, в тебе я вижу того, кто понесет нашу методологию дальше». Я тогда ответил со всей естественной для молодого ученого скромностью, что недостоин такого доверия. На что Сергей Николаевич по-отечески рассмеялся и положил мне руку на плечо.

Тут я еле сдержался, чтобы не хмыкнуть вслух. Шура врал как дышал.

— Сергей Николаевич делился со мной самым сокровенным, — страдальчески продолжил Кабанович. — Рукописи, неопубликованные протоколы, формулировки концепции, которых еще не было ни в одной статье. Мы провели в его рабочем кабинете не одну сотню часов над тем, что впоследствии легло в основу его поздних работ. Целый ряд положений, который теперь принято считать его авторским вкладом, был, не побоюсь сказать прямо, выкристаллизован при моем непосредственном участии.

Маруся напряглась — я заметил, как у нее побелели костяшки на сжатых под столом руках. Я легонько постучал ее носком ботинка по щиколотке — мол, не сейчас.

— Сам Сергей Николаевич, глядя на меня своими пронзительными, все понимающими глазами, не раз говорил, — Кабанович сделал паузу, чтобы комиссия успела восхититься его словами, — «Шура, ты мне как сын». А в последний наш разговор, незадолго до его трагической, безвременной кончины, он крепко сжал мне руку и произнес: «Только на тебя надеюсь, Шура».

Я мысленно прикинул, кому я в той прошлой жизни в последний раз крепко сжимал руку перед безвременной кончиной, но ничего такого не вспомнилось.

— Я считаю себя обязанным во имя памяти моего научного отца, — Кабанович приложил ладонь к груди, — защитить его наследие от случайных, простите за прямоту, людей. Тем более таких, как этот, — он качнул головой на меня, — человек, позорящий науку на центральном телевидении! Что касается академика, все эти годы я хранил его рукописи, систематизировал наработки, доводил их до готовности к публикации. И сегодня готов представить комиссии все материалы, подтверждающие мою преемственность с величайшим ученым современности, академиком Епиходовым Сергеем Николаевичем…

Он долго и нудно перечислял еще какие-то воспоминания, и почти ничего из всего этого не было. Он просто брал один мелкий факт вроде того закрытого семинара и накручивал поверх него то, что ему требовалось.

Теперь оставалось лишь доказать это.

— Это все, конечно, очень трогательно, но какие у вас есть доказательства? — подал голос со своего места Петров-Чхве. — Ну, кроме личных воспоминаний и эмоций?

Он таки не удержался от ехидства. Несколько человек хихикнули. Остальные, в основном группа поддержки Лысоткина — Михайленко, зароптали.

— Тише, тише, товарищи, — совершенно по-советски постучал карандашом по столу директор Ярмоленков и повернулся к Кабановичу. — У вас есть документы? Или только воспоминания?

— Конечно! — укоризненно сказал Кабанович и вытащил несколько потрепанных листов формата А4.

— Но это же просто распечатка с компьютера! — возмущенно сказал Борька.

— Ну да, нынче все работают на компьютерах, — парировал Кабанович.

— Но эти листы ничего не доказывают! Я могу вам распечатать что угодно, хоть доклад Нобелевского лауреата, и это вообще ничего не значит.

— У меня есть скрины переписки! — заявил Кабанович и действительно предоставил комиссии мое распечатанное электронное письмо, на которое он тогда даже не ответил.

— А почему ответ через два года? — спросил замдиректора по фамилии Тер-Закарян.

Я вспомнил: это про него Борька говорил, что включает его в соавторы статей, — и невольно восхитился тем, какой Терновский пройдоха. Теперь это сыграло мне на руку.

— Ужас какой! — недовольно покачал головой Петров-Чхве. — А как пел! Хватит нам лапшу на уши вешать, Кабанович.

— Вы сейчас покрываете афериста! — взвизгнул Лысоткин. — Он еще на конференции себя начал вести вызывающе! Так аспиранты не поступают.

— А еще он алкоголик, — добавил Михайленко и, когда все удивленно на него уставились, пояснил: — Я ток-шоу на федеральном канале смотрел, и там ему диагноз поставили. Профессор Соколовский, между прочим.

Надо же, как все перекрутил.

— Впервые слышу, что Сережа алкоголик, — возмущенно сказал Терновский. — Сколько мы знакомы, я его пьяным ни разу еще не видел.

— Сережа не пьет, — подтвердила Маруся. Вскочив со своего места, вся бледная и серьезная, она выпалила: — Наша семья хорошо знает Сережу Епиходова! И я, и мой брат Александр. А вот этого человека, — она махнула рукой на Кабановича, — я вообще вижу впервые. Отец о нем ничего никогда не рассказывал.

— Я могу показать документы, Анатолий Олегович, — подал от окна голос я, обратившись к директору.

И тут Ярмоленков меня увидел и не удержался от ехидной подколки:

— О! И Епиходов тут. Неужели узнал, что время срочно перенесли, и успел аж из Марий Эл приехать?

Все сдержанно посмеялись, а вот Лысоткин побагровел.

— Да, я успел, спасибо нашим авиалиниям, — отшутился я. — И теперь намерен доказать свою причастность к исследованиям и к научной школе академика Епиходова…

— Хорошо, доказывайте, — благосклонно произнес Ярмоленков.

— Анатолий Олегович, уважаемая комиссия. Чтобы не отнимать время воспоминаниями, я сразу к материалам. У меня в ноутбуке — первичные протоколы, могу разложить хронологически: с шестнадцатого года и далее. К ним прилагаются лабораторные журналы по двум сериям экспериментов: фармакорезистентная эпилепсия и малоинвазивный доступ через клиновидную пазуху. А те распечатки, что сейчас держит в руках мой оппонент, — это пятая редакция. До нее было еще четыре. И первую я готов предъявить — с правками рукой академика и моими пометками.

— Можно подробнее? — искренне заинтересовавшись, попросил Ярмоленков.

— Конечно, — кивнул я и принялся рассказывать разные нюансы исследований.

Все слушали с изумлением. Никто явно не ожидал, что я окажусь настолько вовлечен в подобные работы.

— И в подтверждение