Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

отчетливо произнеся эту фразу, Мы доказали Сабине, что разум Акселя покинул темный стручок в реторте – и попал в тело Манфреда. Вероятно, как раз в эту минуту, уже вовсю всасывая Нас, она взвешивает бесспорно разнообразные, оригинальные, причудливые возможности, каковые открываются, когда великий разум объединяется с посредственным телом, которое Мы, однако, наделили поразительными способностями. Мозг Эйнштейна в love machine Казановы, интеллект Архимеда в живом теле Дон Жуана (внешне довольно обычного, но чисто технически не мужчины, а настоящего «ферруччи»!), ее изолированный в стеклянной реторте гениальный возлюбленный, освобожденный и помещенный в уже изученное и прирученное тело давнего школьного друга, чьими абсолютно новыми качествами неустанного любовника она теперь может наслаждаться с чистой совестью. Ничего удивительного, что сейчас она целует Нас в ответ все более страстно. Если Мы скажем себе (а Мы скажем!), что все изощренные, многомерные, мультипроницаемые, мягкоскладчатые, проникающие по спирали до самой глубины, полихромные и гиперизысканные, великолепные, как клокочущее лавовое поле с паром, брызгами и жаром, оргиастические фейерверки с принципиально безграничным количеством участников теперь утрачены для Нас не только в Нашем ослепленном воображении, но и в любой еще доступной Нам реальности, то почему бы смиренно и благоговейно не отдаться поцелуям Сабины, которые теперь своей порывистостью и судорожно-ненасытным, неистовым сладострастием не оставляют уже никаких сомнений: она от души приветствует своего Акселя в своем Манфреде!

3

И вот, слегка отстраняясь от нее, уже сильно раскрасневшейся в своем влечении, Мы первым делом ожидаем услышать от нее фразу, которой она могла бы открыться Акселю. Не потому, что ее собственная безмерно прелестная внешность в каком-либо отношении изменилась, а потому что она, любительница театра с тонким пониманием драматургии и отточенных диалогов, могла отозваться на пароль Акселя только романтически. Едва ее мягкие губы с сожалением оторвались от Наших манфредовских, Нам чудится, что она произносит свою часть условленного пароля: «Интересно, есть ли еще в этом новом мире книги, в которых можно прочитать о Ромео и Джульетте, Дон Кихоте и Дульсинее, о Беатриче и Данте Алигьери».

Однако теперь она, раскрасневшаяся, с пленительно смущенным видом ошарашивает Нас еще более прекрасным, страстным и все же, кажется, продуманным заявлением: «You told me once we shared a time you found you could no longer live without me, your enchantress of numbers. I never thought that the Analytical Engine could weave time and space as it could weave algebraical patterns. But this, my dear New Babbage, is the happiest day of my life. For it is the first day of my life after death and the first day of the rest of my life, with you»[95].

Возможно ли это? Уж не Мы ли этому поспособствовали?

Неужели, когда Мы окончательно покинули Аду Лавлейс, ее друга и учителя математики Чарльза Бэббиджа и его Аналитическую машину, чтобы не быть вынужденным свидетелем печального конца этих двух больших дарований, Внешнее министерство провело еще одну операцию?

Так же как Мы заложили в хранилище разум Манфреда (ту ложечку чуть теплой флюидной сущности), один из наших агентов, в принципе, мог на некоторое время заключить внушительный интеллект Ады Лавлейс в какой-нибудь фиал, снабдив его подтверждающей информацию этикеткой, чтобы этот интеллект можно было, если что, в условиях крайней необходимости вложить в аппаратную часть другого человеческого существа. Может, этим объясняются особенности и уловки Сабины, ее прорывающаяся наружу чувственность или периодические проблески высшего разума? Когда мог произойти перенос? Возможно, все же лишь в ходе задуманного Акселем эксперимента, только что завершившегося совершенно не так, как планировал изобретатель.

Малая Лупа Времени, Короткая Петля – этими удобными специальными технологиями агентов на задании Мы больше не располагаем, поскольку, приняв решение совершить последнюю поездку верхом, отстыковались от Истинной Вселенной. Теперь, если Мы хотим добиться преимущества перед человеками, Нам нужно быстрее мыслить и умнее действовать исключительно собственными силами. Однако новая Ада/Сабина настроена, похоже, благосклонно и, вновь замолчав и с улыбкой, комфортно лежа в позе донора крови, разглядывает Нас еще несколько секунд, так что Мы успеваем фундаментально поразмышлять с помощью лихорадочно несущейся мыслительной программы на скромных биоплатах Манфреда. Как будет складываться совместная жизнь с Адой Лавлейс, если она помещена в весьма подходящее для этого тело ее близнеца Сабины? Поскольку она верит, что в Нашем облике перед ней новый Бэббидж, Мы сумеем уверить ее и во многом другом, например, в том, что попали в это будущее и в эту чужую страну раньше ее и потому уже ориентируемся здесь и можем хорошо объяснить ей все изменения во времени и пространстве – автомобили, телевизоры, самолеты (о которых она всегда мечтала), умные телефоны, сверкающие белизной унитазы с водой, общую анестезию, свет и шум ночь напролет. Дюжину существенных отличий этого настоящего от ее времени паровых машин и ткацких станков она постигнет наверняка быстрее, чем большинство апатично плавающих в море этого будущего современников поймет программу, которую она написала для шестеренчатой вычислительной машины Бэббиджа.

Ведь ей, кажется, уже по душе, что родственный по духу гений, ее старший покровитель и друг-математик теперь в молодом теле пусть и посредственного, но тем не менее ласкового и жарко целующегося Манфреда. Во всяком случае, приведенный Нами в достойный вид Манфредий более красив и свеж, чем «лодочник» Бэббидж. Рядом с ней даже на этой дрянной терре благодаря комфорту превосходного альянса и страсти Мы сумеем возвысить и облагородить небольшой остаток Нашей долгой жизни до гармоничного финального аккорда. И, пока человеки создают музыку, и своеобразные блюда, и стихи, пока они дистиллируют стрегацотти и рассказывают друг другу истории, пока при всех их невзгодах и смехотворных заботах они приближаются к соответствию тому или иному цивилизационному требованию, не обходясь при этом без известной доли sense of humour[96], жить среди них будет сносно.

Мы вновь целуем пухлые губы Ады, поскольку она, похоже, этого ждет, а Нам ведь известна некая отрадная ненасытность ее байроновского гена. Кажется, Мы заметили, что она целует более неистово, более невинно, более поспешно и жадно, чем прежняя обладательница ее тела, представляющая собой сейчас, возможно, лишь соблазнительную улыбку в небесах «Cleansmile» или еще одну ложечку природной смекалки, налитую каким-нибудь снисходительным агентом в парный фиал к огонечку Манфредова разума. После этого поцелуя, неподражаемую технику языка и губ которого, родом из раннего викторианского периода, следовало бы перенять при помощи надежного алгоритма и сохранить в памяти для воспроизведения, чтобы навсегда уберечь от забвения, Ада Лавлейс, кажется, вновь хочет с Нами поговорить.

4