Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Сёгун с интересом слушал.

— Подозреваемый, какие слова возгласили вы в Фукугахаме перед тем, как мы вырвались из горящего храма кириситан и кинулись на заговорщиков?

— Дадим бой предателям! Умрём с честью!

— Я помню эти слова! — в голосе сёгуна звенело удивление. — Это вы их тогда произнесли?

— Да, великий господин!

— Это делает вам честь! Хотя, рассказывая о Фукугахаме, вы могли передать эти слова монаху Иссэну, и теперь их повторил он!

— Да, великий господин! — согласился я. — Такое возможно. Поэтому я задам допрашиваемому другие вопросы, чтобы окончательно установить истину.

— Задавайте! — терпение сёгуна было на исходе.

— Когда меня всей управой поздравляли со вступлением в новую должность, в чём вы меня обвинили, подозреваемый? Какое я совершил упущение?

— Невиданная глупость, Рэйден-сан! Вы не закупились саке для сослуживцев, чтобы достойно отпраздновать назначение. Но моё обвинение было шуткой, если вы до сих пор не поняли! Вы никак не могли знать о назначении заранее.

— Да, Сэки-сан! Конечно, Сэки-сан!

Я обратился к сёгуну:

— Всё именно так и было, подтверждаю! Уверен, Сэки Осаму уж точно не рассказывал святому Иссэну про закупку саке.

На лице сёгуна отразилось сомнение.

— Скорее всего, вы правы. Но я требую продолжить дознание! Мы должны быть уверены полностью, чтобы не осталось ни малейших сомнений!

— Да, великий господин!

Когда я вновь обернулся к допрашиваемому, мой взгляд мазнул по безголовому телу, сидящему перед алтарём, и откатившейся в сторону голове. Я содрогнулся. Как ни кощунственно это звучит, но голова монаха невольно подсказала мне третий вопрос.

— Подозреваемый, вы помните, как возле Острова Девяти Смертей нам удалось поймать голову хитобан?

Старший дознаватель кивнул.

— Я попросил у вас нож. Что вы подумали тогда? О чём меня спросили?

Господин Сэки пожал плечами:

— Я спросил, не хотите ли вы отрезать арестованному нос.

— Хитобан? Отрезать нос?! — сёгун в изумлении уставился на нас обоих. — Что за ерунда?!

— Это история одного дознания, великий господин! Если пожелаете, я позже расскажу её вам со всеми подробностями. Но главное, что ответ подозреваемого абсолютно верен! Именно об этом он меня и спросил. Уверен, господин Сэки уж точно не стал бы рассказывать такие подробности святому Иссэну!

— То есть, вы утверждаете…

Я шагнул вперёд:

— И напоследок: подозреваемый, что вы сказали мне, когда мы с вами обсуждали игру «Сто страшных историй»? Про тьму и чудовище?

Брови господина Сэки поползли на лоб:

— Про тьму? Чудовище? Что за бред! Я никогда в жизни не обсуждал с вами эту дурацкую игру!

Поползли на лоб и брови сёгуна.

— Совершенно верно! — поспешил воскликнуть я, понимая, чем рискую. — Я обсуждал эту игру наедине со святым Иссэном. Вас там не было. Монах не забыл бы нашего разговора. И раз вы об этом ничего не помните…

— Раз он ничего не помнит… — повторил сёгун.

И замолчал.

Обмирая от собственной дерзости, я объявил во всеуслышанье:

— Я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, провёл и завершил официальное дознание на предмет предполагаемого фуккацу. В результате дознания доподлинно установлено, что подвергнутый допросу Сэки Осаму, старший дознаватель упомянутой службы, по-прежнему является тем, кем был ранее. Фуккацу не произошло, допрошенный не нуждается в грамоте для подтверждения личности.

И я возвысил голос:

— Дознание завершено.

На лице сёгуна начало проступать понимание. А вместе с ним — улыбка, от которой я чуть не ударился в паническое бегство. Было видно, что Кацунаге невтерпёж. Он даже подпрыгивал на месте, словно это могло ускорить время и приблизить вожделенный результат.

— То есть, моление, вознесённое по моему приказу, было услышано? Будда Амида внял ему? Голова отрублена, но фуккацу не произошло?!

Он расхохотался. Клянусь, это был хохот сумасшедшего! Нельзя так думать о великом сёгуне, но мне вспомнилось слово, выдавленное первым министром: «Безумец!»

Хохот оборвался так же резко, как и разразился.

— Да! Да! Тысячу раз да!!!

Сёгун обернулся ко мне:

— Вы достойны награды, Рэйден-сан! Я в вас не ошибся. И в вас, Сэки-сан. Я выполню все свои обещания относительно вашего возвышения.

И, без перехода:

— Верните мой меч!

Сэки Осаму с поклоном протянул меч, уложив его на предплечья. Сёгун нетерпеливо, без всяких церемоний схватил оружие и развернулся ко входу в храм.

— Эй, ты! Подойди!

На негнущихся ногах Кацура Тадамунэ приблизился. Лицо его словно облили молоком.

— Стой ровно! Не двигайся.

Тадамунэ замер, вытянувшись.

— Знай, это великая честь!

Свистнул меч. Удар сёгуна не был столь точен, как у господина Сэки. Брызнула кровь, Тадамунэ страшно захрипел, схватился обеими руками за распоротое горло и упал на колени. Наносить второй удар сёгун не стал. Просто стоял над самураем, храпящим, как загнанная лошадь, и с интересом смотрел, как кровь толчками выплёскивается меж скрюченных пальцев. Хрип стал тише, перешёл в надсадное бульканье. Тадамунэ завалился набок, пальцы его бессильно разжались, и кровь свободно хлынула на доски пола.

Взгляд несчастного остекленел.

Сёгун победно вскинул над головой окровавленный меч — и выронил его, едва не располосовав себе ногу. Ошарашенно заморгав, он схватился обеими руками за горло — точь-в-точь как ранее Тадамунэ.

— За что, великий господин?! — в отчаянии просипел он. — За что?!

И с ужасом уставился на тело у своих ног.

На своё бывшее тело.

2

Одна печать, две подписи

Я отвёл взгляд от перерожденца.

Заставил себя вновь посмотреть на тело святого Иссэна, на его голову, откатившуюся к ступе. Ровный срез шеи блестел в свете свечей. Тёмная, твёрдая на вид плоть больше всего походила на чёрное дерево, из которого другой святой по имени Гэнсин вырезал статую будды более шести веков назад.

И ни капли крови.

Ни на срезе, ни на полу, ни на рясе монаха.

Клинок меча, когда Сэки-сан возвращал оружие сёгуну, также был девственно чист. Не будь сёгун так опьянён преступной мечтой, не будь он ослеплён ложной надеждой, он бы тоже заметил это.

Плоть, похожая на сухое дерево; отсутствие крови; тело, оставшееся сидеть после удара, — во что ни ткни, всё было истинным чудом. Не знаю, проявилось тут милосердие будды Амиды или его чувство юмора, если оно присуще буддам. Но одно я знал точно: когда мы вошли в павильон Анкокудэн,