Луна в тумане - Генри Лайон Олди

— Они поколебали установленный порядок вещей, — закончил он после паузы. — Так капли дождя разбивают отражение на глади пруда. Глубины остаются спокойны, но поверхность покрывается рябью.

— Знаю я эту рябь!

— Уверен, то же самое происходит по всей Чистой Земле.

— И она становится не такой уж Чистой…

Слова примёрзли к языку. Дверь отворилась беззвучно — если бы холодное дуновение ветра не коснулось моего затылка, я бы и не заметил. Ни одна доска на веранде не скрипнула, выдав приближение незваного гостя. Бросив взгляд через плечо, я с трудом различил исполинскую тёмную фигуру, которая едва ли не полностью перекрыла дверной проём.

Откуда в храме Дзодзё-дзи мог взяться ни[28]?!

Ноги сами понесли меня к стойке с плетями. Не донесли. Могучая лапища ухватила несчастного Торюмона Рэйдена за шиворот. Я едва удержался на ногах. Рванулся что есть силы — без толку. Крутнулся вокруг себя, срывая захват, — бесполезно…

— Успокойтесь, Рэйден-сан. Опасности нет.

Я узнал непривычно тихий голос инспектора Куросавы. В следующий миг меня отпустили.

— Господин инспектор?

— Сэки-сан? Вы в доме одни?

— Здесь только я и этот молодой драчун.

— Очень хорошо. К вам гость.

— Кто?

— Ждите, — ушёл инспектор от прямого ответа. — Я скоро вернусь.

И исчез так же бесшумно, как и появился.

Ждать пришлось недолго. На сей раз мы услышали шаги, скрип досок, и в дверь вошёл некто. Следом возникла уже знакомая фигура инспектора. Куросава аккуратно затворил за собой дверь — и лишь тогда из-под полы его плаща явился бумажный фонарь со свечой внутри, заставив ночные тени разбежаться и попрятаться по углам. Пожилой мужчина с щегольской причёской дзи-ин[29], принятой скорее у молодёжи, чем у людей его возраста, в шёлковом кимоно цвета запёкшейся крови, расшитом узором из бледных лилий, — он был мне незнаком, но мы с господином Сэки, не сговариваясь, бухнулись на колени и ткнулись лбами в пол.

Было ясно, кто перед нами, ещё до того, как над нашими головами прозвучало:

— Я Танидзаки Садао, первый министр.

И следом:

— Поднимитесь. В этом нет необходимости.

Мы повиновались. Инспектор, несмотря на тесноту, воцарившуюся в комнате, ловко подложил подушку, и первый министр уселся напротив нас. Оглядел наше пристанище, задержал взгляд на остатках пиршества — плошках, чашках, мисочках, кувшинчиках из-под саке.

Семь кувшинчиков. Нет, восемь.

Какой позор! Сейчас Танидзаки подумает, что мы с господином Сэки — бездельники и пьяницы! Приехали, понимаешь, в столицу двое провинциальных дознавателей, фаворитов сёгуна, — и что же? Да вот что — мисочки и кувшинчики!

Кажется, Сэки Осаму подумал о том же.

— Приносим глубочайшие извинения! — поспешил объявить он, желая опередить меня и не дать наговорить лишнего. — Заверяю, это больше не повторится…

Танидзаки не дал ему продолжить.

— Разумно, — улыбнулся он, щёлкнув от восторга пальцами. — Невиданная предусмотрительность! Выдающаяся мудрость! Теперь я понимаю, почему те два жалких пьяницы храпят в кустах, распугивая ночных птиц, а не следят за вами и домом. Вы споили их, замышляя побег? Или вы ждали гостей, которые предпочли бы остаться незамеченными?

Брови его поползли на лоб:

— Вы ждали меня?!

Мы сочли за лучшее молчать.

— Ладно, оставим, — продолжил Танидзаки, видя, что ответа не дождётся. — Тем более, что не пьяницы — причина моего визита. Я счёл, что для лучшего понимания ситуации вам следует знать суть моления, свидетелями которого вы стали.

И тут мой неугомонный язык в очередной раз проявил своеволие:

— Нижайше прошу простить мою дерзость, но нам известна суть моления.

Я во второй раз ткнулся лбом в пол, успев заметить испепеляющий взгляд, которым наградил меня господин Сэки. Обладай людские взоры силой молнии — я бы немедля сгорел дотла, очнувшись в теле старшего дознавателя.

— И в чём же, по-вашему, она заключается?

В голосе первого министра звучал интерес. Благожелательный? Я хотел в это верить.

— По велению великого сёгуна монахи просят будду Амиду отменить его закон. Вернуть старые порядки, вновь сделать убийства безнаказанными.

Не поднимая головы, я услышал, как Танидзаки смеётся.

— Я и раньше считал вас обоих людьми выдающимися. Теперь я убедился в этом окончательно. Поднимитесь, Рэйден-сан, я на вас не гневаюсь. И на вас, Сэки-сан, тоже. Напротив, я впечатлён.

Я с облегчением вернулся в прежнюю позу.

Нас не наказали. Напротив, нас похвалили. Сделали комплимент. Нами впечатлёны. Вывод прост: Танидзаки чего-то от нас хочет. Очень умён и очень предусмотрителен, говорил о первом министре святой Иссэн. Почему Танидзаки не скажет прямо? Не прикажет? Возможно, его желание не вполне соответствует его полномочиям, и он не может просто приказать?

Что же способно выйти за пределы полномочий первого министра?!

Я покосился на господина Сэки и пожалел, что не владею искусством моей жены — умением изъясняться без слов. Когда вернусь — если вернусь! — надо будет взять у Ран пару уроков.

— Да, я нисколько не гневаюсь, — повторил первый министр. — В отличие от сёгуна. Думаю, его «весенний ветер» хорошо известен и вам.

— Простите, весенний ветер?

— Раздражительность, Сэки-сан. Раздражительность и переменчивость

Он встал с подушки, повелительно махнув нам рукой: сидите! С немалым трудом мне и старшему дознавателю удалось остаться на месте. Недвусмысленный жест Танидзаки не оставил нам выбора.

— Со времён памятного вам обоим происшествия в деревне Фукугахама сёгун не находит себе места. Новая жена, рождение первенца, государственные дела, охота и пиры, театр и поэзия, даже пытки злоумышленников — ничто не приносит ему удовлетворения. И знаете, почему?

Танидзаки взмахнул рукой:

— Ему скучно! Ему, видите ли, скучно!

2

«Отлично! Прекрасно!»

Последние слова первый министр произнёс безо всякого почтения. Да что там почтение! — с тенью брезгливого возмущения в голосе. Хотя последнее мне наверняка почудилось. Если кто спросит, так и скажу: померещилось!

— Сёгун бредит войной! Битвами! Осадой замков! «Славные традиции предков» — единственное, что интересует его по-настоящему, что может развеять его невыносимую скуку. Я бы не поверил, но он сам неоднократно заявлял об этом в моём присутствии.

Танидзаки топнул ногой, что выдало крайнюю степень волнения. Пожалуй, он бы принялся мерить комнату шагами, будь здесь хоть чуточку больше места. Мы внимали первому министру, боясь пропустить хоть слово. При этом я ничуть не меньше боялся