Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

решение продолжить путь. В Ригу, куда доехал с большим трудом, он прибыл на Пасху, 7 апреля. Утешением для него была мысль, что совсем скоро он будет в Санкт-Петербурге. Суворов постоянно повторял: «Дайте, дайте мне только увидеть государя».

Пока генералиссимус медленно двигался к столице, русские полки, зимовавшие в Богемии, один за другим переходили границу. Лейб-гвардии егерский полк, которым командовал Егоров, выступил из Праги в конце января и к началу марта уже был в районе Брест-Литовска, где предполагалось дать людям отдых. В эти дни Алексей получил известие, что Суворов, направляясь в Петербург, остановился в Кобрине и что болезнь его, казавшаяся преодолённой, снова вернулась. Он хотел было ехать к нему, но Розенберг, командовавший теперь всеми возвращавшимися войсками, потребовал его остаться: полк нужно было приводить в порядок, готовить к дальнейшему маршу для представления государю.

– Потерпи, Алексей Петрович, – произнёс он твёрдо. – Как только в Петербург придём, там и навестишь. Бог даст, поправится Александр Васильевич. Чтобы такой да не поправился? Шутишь!

Заключение

Сражение при Бассиньяно 1 (12) мая 1799 года, несмотря на свою тактическую неудачу, стало для русской армии не столько военным поражением, сколько болезненным, но крайне полезным уроком и громким сигналом тревоги. Этот бой, в котором русский арьергард едва не попал в ловушку из-за поспешности и несогласованности, обнажил главную проблему кампании: глубокий, почти антагонистический разрыв между стратегическими целями участников коалиции. Для Александра Васильевича Суворова война в Италии была лишь прелюдией к решающему броску. Победа при Адде и последовавшее за ней изгнание французов из Ломбардии и Пьемонта были для него не точкой, а запятой. В своих планах он видел себя уже на равнинах Франции, идя на Гренобль и Лион, чтобы затем в Париже продиктовать волю поверженной Директории. Однако этому грандиозному замыслу суждено было столкнуться с «каменной стеной» австрийской политики. Венский гофкригсрат – придворный военный совет Австрии – преследовал исключительно меркантильные цели. Для императора Франца II война была не только борьбой с революционной заразой, а ещё и удобным инструментом для расширения своих владений в Италии. Ему нужны были крепости Мантуя, Турин и Алессандрия, а не рискованный марш к неспокойным французским границам. Суворов осознал, что его лучшие части оттягиваются на изнурительные осады, а сам он все больше превращается в заложника союзнических интриг.

«Началось томительное бездействие… – писал в своих мемуарах участник похода Николай Грязев, с горечью описывая эту паузу, которая была как нельзя более кстати для деморализованного противника, давая ему время восстановиться. – …Хотя главнокомандующий мог собрать достаточные силы для окончательного завоевания северной Италии… и даже вторжения во Францию, но гофкригсрат рескриптами императора Франца постоянно ставил препоны наступательным планам Суворова и требовал предварительного овладения всеми крепостями и цитаделями в Италии».

Суворов, чья «…кипучая натура рвалась воспользоваться благоприятной обстановкой…», оказался скован по рукам и ногам. В одном из писем императору Павлу он даже просил отозвать его из Италии, не в силах более выносить эту ситуацию, когда победы ускользали сквозь пальцы из-за мелочной опеки и препон союзников. Как отмечал впоследствии великий военный теоретик Карл фон Клаузевиц, кампания 1799 года «принадлежит к числу наиболее важных и поучительных во всей военной истории» именно потому, что стала ареной столкновения двух противоположных военных школ: суворовской, наступательной, и австрийской, позиционной, скованной рутиной.

После Бассиньяно Суворов столкнулся с тем, что австрийцы всё чаще начали действовать за его спиной, вмешиваясь в управление армией. Гофкригсрат рассылал предписания его подчинённым, австрийским генералам, минуя самого главнокомандующего. Фельдмаршал узнавал об этом постфактум – от самих генералов, которым приходили эти распоряжения, и с горечью убеждался, что его превращают в декорацию или марионетку. Он требовал от Вены одного: прекратить мелочную опеку и дать ему свободу манёвра, но всё время натыкался на глухую стену. Однако у Суворова не было времени на дипломатические баталии и интриги: на юге Италии назревала новая угроза. Неаполитанская армия генерала Макдона́льда стремительно двигалась на соединение с потрепанными, но сохранившими боеспособность войсками Моро. Цель французов была проста: взять союзную армию в клещи и наголову разгромить в одном генеральном полевом сражении, после чего весь Пьемонт и Ломбардия вновь оказались бы в их руках.

Однако Суворов опередил противника на считаные дни, а возможно, и часы. Узнав о движении Макдональда в сторону реки По, он, подобно опытному шахматисту, жертвует позицией, чтобы выиграть время. Оставив небольшой заслон против войск Моро, он бросает свою армию в беспримерный марш-бросок. Восемьдесят пять километров за тридцать шесть часов по страшной жаре – этот марш стал легендой! При тогдашних «нормах» требовалось большое мужество даже для того, чтобы решиться на подобные переходы. Но Суворов знал, что русская армия может его совершить, ибо её высокий моральный дух он подкреплял отличной подготовкой и образцовой организацией. Армия шла. Солдаты, сбивая ноги до крови, задыхаясь от пыли и неся на плечах ружья с ранцами, двигались вперёд с почти механической слаженностью. Вот где пригодился огромный опыт Александра Васильевича, не зря до начала боевого пути он пять лет (с 1756 по 1761 год) занимал должность в армейском интендантстве. Суворов до тонкостей знал, как важно вовремя доставить солдату провиант и боеприпасы, и это знание, помноженное на гениальное понимание тактики, и сделало его непобедимым.

«Суворов подымал войска ночью, пока не пекло солнце, – читаем мы в воспоминаниях очевидцев. – Походные кухни посылались под конвоем вперёд, так что люди были всегда обеспечены горячей пищей в момент прибытия на место». Каждая минута была рассчитана, каждая деталь продумана. Этот марш был не порывом отчаяния, а холодным, математически выверенным расчётом гения, который знал цену скорости. Однако цена эта была велика. Огромная армия растянулась: её авангард уже врезался в неприятеля, а задние колонны всё ещё пылили далеко позади. «Большая часть состава подразделений отстала за время марша, – свидетельствуют исторические хроники, – в ротах, по докладу Багратиона Суворову, осталось менее 40 человек». Тысячи людей падали от изнеможения, многие поднимались и шли дальше, потому что знали: сейчас нельзя останавливаться – впереди враг теснит их товарищей.

Сражение на Треббии стало самым кровопролитным и упорным за всю Итальянскую кампанию. Три дня русские и французские войска сходились в смертельной схватке. Суворовский план был безупречен в своей простоте и дерзости: сковать французов в центре австрийцами, а русскими частями нанести сокрушительный удар по левому флангу, выходя в тыл и уничтожая армию Макдональда по частям. Кульминация наступила на третий день. Утомленные непрерывными боями, русские полки в центре дрогнули под натиском свежих французских резервов. Участник сражения Я.М. Старков описывал этот критический момент с пугающей реалистичностью:

«Французы сосредоточивали все свои